— Катюша, ну возьмите меня хоть ненадолго… Я ведь столько лет моря не видела. Посижу тихо, честное слово. Кроссворды порешаю, мешать не буду…
Мама не просила — она уговаривала. Почти наивно, по-детски. Почти семьдесят, а стоит передо мной, будто виноватая школьница: ладони прижала к груди, смотрит снизу вверх. От этого взгляда внутри всё сжималось — жалость смешивалась с глухим, постыдным раздражением.
Мы с Женей пахали ради этого отпуска полгода без выходных. Мечтали о покое, море, бокале вина и тишине — без разговоров о давлении, рассаде и вечного «оденься потеплее». И вдруг — мама. С её тревожным «продует» и привычкой считать каждую копейку.
— Жень, ну мы же не звери, — шептала я ночью, когда мама уже спала за стенкой. — Денег у неё почти нет. Ну когда она ещё увидит море?
— Катя, ты понимаешь, что это конец отдыха? — устало вздохнул он, массируя переносицу. — Это будет не отпуск, а санаторий с режимом.
Но мы всё равно сдались. Купили ещё один билет, поменяли бронь на двухкомнатный номер — чтобы хотя бы формально сохранить личное пространство.
Представление началось ещё дома. Мама так замотала чемодан пищевой плёнкой, что он стал похож на кокон.
— Чтобы не поцарапали, Катя. Он же новый, немецкий.
В аэропорту она громко переживала, не отберут ли корвалол, и пыталась всучить Жене варёные яйца — «а то пропадут». Женя уткнулся в телефон, я молча считала вдохи.
В отеле мама первым делом пересчитала полотенца и, услышав цену номера, схватилась за грудь.
— Господи, Катя… да это же две мои пенсии. Зачем так размахиваться? Я бы и на коврике поспала…
Меня трясло от злости. Хотелось, чтобы она радовалась, а не заставляла меня чувствовать себя виноватой за то, что мы можем позволить себе комфорт.
Вечером мы отправились в ресторан — дорогой, у самой воды, с белыми скатертями и живой музыкой. Я жаждала праздника, ощущения красивой, «правильной» жизни.
Мама вышла при полном параде: в своём единственном нарядном платье с люрексом, пропахшем шкафом и нафталином. В руках — старая авоська с облезлыми ручками.
— Мам, ну зачем тебе эта сумка? — не выдержала я. — Мы же не на базар.
— Надо, Катя, — упрямо сказала она.
За столом Женя заказал рыбу и вино. Мама сидела на краешке стула, боялась лишний раз звякнуть вилкой. Было очевидно: она здесь чужая, словно случайно попала не в свой мир.
Мне было стыдно, но раздражение не отпускало. Я хотела идеальной картинки — «как в кино», а мамина авоська рушила весь кадр.
И вдруг она отодвинула салат, пробормотав, что «одна трава», и полезла в сумку.
— Я не просто так просилась на море, доченька… Я хотела тебе кое-что показать.
На стол лег старый фотоальбом — тяжёлый, в потёртом красном бархате. Он выглядел странно и неуместно среди бокалов и приборов.
— Мам, давай потом… В номере, — простонала я.
— Нет. Сейчас.
Она раскрыла альбом. Чёрно-белый снимок: молодая девушка в смешном купальнике смеётся, стоя по колено в воде. Красивая — невозможно отвести взгляд.
— Это я, — тихо сказала мама. — Семьдесят девятый год. Гагры.
— Вы были очень красивой, Галина Петровна, — осторожно произнёс Женя.
Мама перевернула страницу. Рядом с ней — высокий парень с лохматыми волосами и в джинсах-клёш. Он смотрел на неё так, что даже сквозь старую фотографию чувствовалось тепло.
У меня сжалось горло. Я никогда не видела отца молодым. Он исчез, когда мне было три. Мама выжгла всё, что было с ним связано. Я выросла с мыслью, что он просто ушёл.
— Это твой папа, Катя. Мы тогда были счастливы. Здесь. На этом берегу.
— Зачем? — я отложила вилку, есть больше не могла. — Зачем ты притащила этот альбом? Чтобы напомнить о человеке, который нас бросил?
— Он не бросал, — спокойно сказала мама. — Посмотри дальше.
Она достала из альбома справку и выцветшие квитанции.
— Тебе было три года. Ты сильно заболела. Врачи говорили — нужен центр, профессора, лекарства. А денег не было совсем.
Шум моря будто приглушили, словно в уши заложили вату.
— Твой отец продал всё: мотоцикл, пластинки. Не хватило — продал свою долю в родительском доме и уехал на Север, на буровую. Там хорошо платили. Он поехал зарабатывать тебе жизнь.
— Почему он не вернулся? — голос сорвался.
— Он присылал деньги. Мы тебя вылечили. А потом… авария. Мне принесли телеграмму. Я не смогла сказать правду. Боялась, что ты будешь винить себя. Злость пережить легче, чем вину. Наверное, я ошиблась…
Мама дрожащей рукой провела по фотографии.
— Я взяла альбом, потому что мы мечтали вернуться сюда вместе. Или с тобой. Я приехала попрощаться… и отдать тебе правду. Ты не брошенная, Катя. Ты — ребёнок большой любви.
Мой «идеальный отпуск» рассыпался в пыль. Все мои раздражения — из-за платья, сумки, неловкости — показались мелкими и жалкими.
Я смотрела на маму: маленькую, нелепо нарядную, с морщинками у глаз. Сорок лет она несла эту тайну ради моего спокойствия. Экономила на себе, чтобы у меня была нормальная жизнь. А я стыдилась её авоськи.
— Мам…
Слёзы сами полились в тарелку с остывшей рыбой. Женя молча сжал мою руку.
Вечер был безнадёжно «испорчен». Мы не смеялись и не играли в красивую жизнь. Мы сидели, плакали и листали старые фотографии под шум прибоя. И это был самый настоящий вечер в моей жизни — живой, честный, без фальши.
