Шесть лет подряд Варвара ходила одной и той же дорогой. До Заовражья добиралась на велосипеде, затем оставляла его и шла пешком через лес к Починкам и Горбову. За всё это время ей попадались разве что гадюки, греющиеся на тропинке. Ничего действительно опасного или необычного она не встречала. Но той весной всё изменилось. В лесу появился рысёнок.
Первые две недели Варвара была уверена, что слышит обычную кошку. Мало ли, забрела в лес, одичала, сидит где-нибудь среди деревьев и кричит по ночам так, что мороз по коже. Женщина не проявляла особого интереса. Она вообще была человеком практичным. Высокая, худощавая, с длинными светло-пепельными волосами, собранными в хвост, и старым кольцом с бирюзой на правой руке — памятью о матери, с которой никогда не расставалась.
Кардиган на ней давно потерял вид. Многие выбросили бы такую вещь ещё несколько лет назад.
— Да он ещё крепкий. Чего добру пропадать? — неизменно отвечала Варвара.
В карманах этого кардигана всегда находилось что-нибудь полезное: ручка, сложенные квитанции, несколько леденцов для бабы Гали из Починок или ещё какая-нибудь мелочь.
На третьей неделе любопытство всё-таки взяло верх. Варвара свернула с привычной тропы и подошла к Волчьему оврагу.
Там она и увидела его.
Это была вовсе не кошка.
На самом краю размытого берега сидел рысёнок. Совсем молодой, месяца три от роду, может, чуть старше. Он устроился на влажной глине и без остановки скрёб лапами землю возле воды. После паводка овраг был переполнен. Весенний разлив уже отступил, но воды осталось столько, что пересохнуть она могла разве что к середине лета.
Рысёнок посмотрел на Варвару и не убежал.
Он лишь открыл рот и издал протяжный, тонкий звук с хрипотцой, от которого у женщины по спине пробежали мурашки.
Варвара поспешно отступила назад, вернулась на тропинку и домой поехала вдвое быстрее обычного.
Спустя некоторое время она уже стояла возле дома егеря.
— Максим, говорю тебе, он там сидит. Будто приклеенный. Уже третью неделю. Не просто так всё это.
— Кто сидит? — спросил Максим, стоя на крыльце и щурясь от заходящего солнца.
— Рысёнок возле Волчьего оврага. Я думала сначала, что кошка орёт. А сегодня подошла поближе и увидела.
Максим внимательно выслушал её.
Он вообще говорил мало.
Высокий, сухощавый, с ранней сединой на висках и небрежной стрижкой, которую делал себе сам перед зеркалом. Тёплую жилетку носил поверх свитера независимо от времени года.
В его карманах постоянно лежало что-нибудь нужное: моток верёвки, нож, сухари для лосей, которые приходили по утрам к дому.
— А почему не уходит? — спросила Варвара после затянувшегося молчания.
Максим пожал плечами.
Потом молча зашёл в дом за сапогами и направился к оврагу.
Рысёнка он заметил сразу.
Тот сидел именно там, где его описала Варвара.
Шерсть была спутанной и клочковатой, рёбра отчётливо проступали под кожей, а взгляд казался мутным от голода и усталости.
Неподалёку лежали остатки лягушек — несколько ободранных шкурок.
Максим понял, что малыш хоть как-то добывает себе пищу.
Но для трёхмесячного рысёнка этого было катастрофически мало.
Зверёк даже не попытался скрыться.
Он смотрел в одну точку — туда, где у подмытого берега темнела вода.
Максим нашёл длинную палку и осторожно опустил её в овраг.
Палка ушла глубоко.
Сначала по локоть.
Потом ещё дальше.
Мутная вода скрывала дно.
Ничего нельзя было разглядеть.
Тем временем рысёнок продолжал размеренно скрести берег именно в том месте, куда смотрел.
Словно выполнял какую-то важную работу.
Максим присел, задумался, затем поднялся и начал снимать куртку.
Вода оказалась ледяной.
Стоило зайти в неё, как дыхание мгновенно сбилось.
Хотя на календаре был конец мая, вода сохраняла мартовский холод. Она пахла мокрой глиной, прошлогодней листвой и болотом.
Волчий овраг всегда отличался глубиной.
Старожилы рассказывали, что когда-то здесь текла река, а после её исчезновения осталась глубокая промоина.
Весной её полностью заполняло талой водой.
Обычно глубина была небольшой.
Но в тот год зима оказалась снежной.
Воды набралось столько, что взрослому человеку она доходила почти до груди.
Максим зашёл глубже и нырнул.
Под водой он ощупывал дно руками.
Ил.
Коряги.
Скользкие камни.
Ничего больше.
Вынырнув, он сделал глубокий вдох.
Зубы уже начали стучать от холода.
Рысёнок по-прежнему сидел на берегу и смотрел не на человека, а в ту точку, где тот искал.
Максим нырнул снова.
На этот раз левее и глубже.
Неожиданно пальцы наткнулись на что-то мягкое и тяжёлое.
Это точно была не ветка.
И не камень.
Он потянул находку на себя.
Безрезультатно.
Что-то крепко удерживало её на месте.
Вынырнув, Максим тяжело откашлялся и замер.
Пальцы дрожали уже не только от холода.
За двадцать лет работы в лесу он видел многое.
Обходил медведиц с медвежатами.
Вытаскивал лосей из трясины.
По несколько суток зимой искал следы волков.
Но сейчас было иначе.
Он уже начинал понимать, что скрывается на дне.
И это понимание давило сильнее любого страха.
Третий нырок оказался самым тяжёлым.
Руки нащупали шерсть.
Густую.
Намокшую.
Тяжёлую.
Затем лапу.
Крупную.
А потом — проволоку.
Жёсткую петлю, глубоко врезавшуюся в плоть.
Проволока уходила вниз и крепилась к затопленному дереву.
Максим выбрался на берег и сел.
Вода стекала по волосам за воротник.
Но он этого почти не замечал.
Рысёнок придвинулся ближе и снова уставился на воду.
И тут Максим вспомнил.
Год назад возле Горбова он обнаружил браконьерскую петлю с клочком заячьей шерсти.
Снял её.
Хотел отнести участковому.
Но так и не сделал.
Проволока осталась лежать где-то в хозяйстве и вскоре забылась.
Теперь это воспоминание ударило особенно больно.
Он достал нож.
Зажал его зубами и снова вошёл в воду.
Под водой нащупал проволоку и проследил её до самого крепления.
Петля была поставлена грамотно.
Надёжно.
Так работают люди, которые занимаются этим не первый год.
Максим сразу понял, чья это работа.
Генка Сойкин.
Житель Заречной улицы.
Человек, о котором знали все.
Знали давно.
И всё равно молчали.
Максим тоже молчал.
Двадцать лет.
Проволока не поддавалась.
Нож скользил по мокрому металлу.
Приходилось нырять снова и снова.
Лишь на пятом погружении последний виток наконец лопнул.
Тяжёлое тело освободилось.
Рысь оказалась крупной.
Килограммов двадцать, а то и больше.
Мокрая шерсть облепила тело.
Сразу стало видно, насколько зверь был истощён.
Кости выпирали.
Передняя лапа была практически перерезана петлёй.
Рана говорила сама за себя.
Животное долго боролось за жизнь ещё до того, как пришла большая вода.
От шерсти тянуло болотом и тяжёлым сладковатым запахом разложения.
Важно было другое.
Рыси крайне редко попадают в петли.
Они осторожны.
Но браконьер установил ловушку умело.
Низко над землёй.
На тропе к водопою.
Рысь шла к воде.
Попала лапой в петлю.
А затем пришёл паводок.
Максим стоял и смотрел.
Ноги почти не слушались.
Мышцы свело от холода.
Губы онемели.
Но уйти он не мог.
Рысёнок медленно поднялся.
Подошёл к матери.
Уткнулся мордочкой в её мокрую шерсть.
Затем лёг рядом и замер.
В этот момент у Максима подкосились колени.
Он опустился прямо в грязь.
В холодную воду.
В тяжёлую глину.
Три недели.
Целых три недели малыш просидел возле оврага.
Ловил лягушек.
Скрёб берег.
Выливал своё горе в ночную тишину.
Ждал.
Он чувствовал, что мать рядом.
Под двумя метрами воды.
Но не мог ей помочь.
Максим осторожно протянул руку.
Рысёнок не шелохнулся.
Он погладил его по голове.
Под свалявшейся шерстью отчётливо прощупывались кости.
Затем мужчина поднялся.
Аккуратно завернул тело рыси в куртку.
Застегнул молнию.
Отнёс свёрток к старой ольхе.
Позже он собирался вернуться и похоронить её.
Рысёнка взял на руки.
Тот вцепился когтями в свитер и прижался мордочкой к шее.
Он оказался почти невесомым.
Пах тиной, рыбой и лесом.
Возле дома его уже ждала Варвара.
— Нашёл? — тихо спросила она.
Максим кивнул.
— Мать?
Снова кивок.
Больше вопросов она задавать не стала.
Через несколько минут вынесла банку козьего молока и чистое полотенце.
— Разведи водой пополам. У меня ещё шприц без иглы остался.
Максим тяжело выдохнул.
— Петля была. Сойкина.
Варвара долго смотрела на него.
Потом отвела взгляд.
— Я давно тебе говорила…
После этого лишь махнула рукой.
— Иди. Зверя устраивай.
В доме рысёнок свернулся на старом ватнике и почти сразу уснул.
Варвара была женщиной необычной.
Она даже животных называла по имени-отчеству.
Её кошка Мурка Степановна прожила семнадцать лет.
После её смерти Варвара неделю ходила с покрасневшими глазами.
Но никому не жаловалась.
Практичная женщина.
Первую неделю рысёнок почти не поднимался.
Лежал.
Пил молоко из шприца.
По несколько кубиков за раз.
Максим кормил его каждые три часа.
Даже по ночам.
Через несколько дней малыш начал поднимать голову.
Через неделю уже ел самостоятельно.
Мелко нарезанная курятина исчезала моментально.
Рысёнок хватал куски, рычал и прятал добычу за ватник, словно боялся, что её отнимут.
Хотя никто не собирался этого делать.
Варвара приходила ежедневно.
Приносила молоко и куриные сердечки.
— Ест?
— Ест.
— Ну и хорошо.
Она садилась возле двери и наблюдала.
А Максим понимал: она ждёт.
Терпеливо.
Молча.
На десятый день он сказал:
— Завтра поеду в Калязин.
Варвара только кивнула.
Никаких лишних слов не потребовалось.
В отделении полиции Максим написал заявление.
Подробно.
О петлях.
О погибшей рыси.
О Генке Сойкине.
Молодой участковый внимательно прочитал написанное.
Кивал.
И по его лицу было видно — он тоже давно всё понимал.
Домой Максим возвращался через лес.
По дороге остановился у Волчьего оврага.
Забрал свёрток.
Нашёл сухое место под старой ольхой.
И похоронил рысь.
Некоторое время стоял молча возле свежего холмика земли.
Потом сел в машину и поехал домой.
Тем же вечером рысёнок впервые самостоятельно вышел на крыльцо.
Поднялся на верхнюю ступеньку.
Поджал под себя лапы.
И замер, глядя в сторону леса.
Максим сел рядом.
Некоторое время молча чиркал спичкой.
Руки всё ещё слегка дрожали после пережитого.
Лес молчал.
Где-то вдали размеренно куковала кукушка.
Рысёнок навострил уши.
Прислушался.
Потом снова стал смотреть туда, где между деревьями начиналась его родная чаща.
Максим тоже смотрел в ту сторону.
И думал о будущем.
О том, что многое можно было изменить раньше.
Если бы он не молчал все эти годы.
