Январское утро дышало в окна ледяным холодом, оставляя на стекле узоры, похожие на тонкое итальянское кружево — такое Ганна когда-то покупала для синьоры Елены. Но там, в Риме, даже зимой солнце грело лицо, а здесь, в родном доме, стояла такая тоска, что хотелось выть.
— Мама, нам деньги нужны, можно мы сегодня к тебе заедем? — голос Светланы в трубке звучал обыденно, будто речь шла о пустяке. Ни «как ты себя чувствуешь?», ни «не болят ли ноги?». Только короткое: «нужны».
— Приезжайте после службы, — Ганна с трудом проглотила ком в горле.
— Я воду освящу, стол накрою. Холодильник полный, голубцов наделала…
— Спасибо, мам. Будем к обеду. Только с нами приедут и родители Сергея. Ты ведь не против? — добавила дочь, и на заднем фоне кто-то весело рассмеялся. Похоже, сватья Люба уже сидела рядом — в новой куртке, купленной, конечно, на «мама прислала».
— Не против, — тихо ответила Ганна. — Пусть приходят. Всё-таки праздник.
Она положила трубку и медленно опустилась на диван. Перед глазами всплыло Рождество — то самое, которого она ждала шестнадцать лет, считая дни вдали от дома.
В тот Сочельник Ганна пришла к дочери с тяжёлыми сумками. Купила лучший итальянский панеттоне, дорогое вино, привезла внукам подарки, на которые откладывала полгода, отказывая себе даже в чашке кофе.
— О, мам, садись где-нибудь там, — бросила Светлана, даже не обняв её. Она кружилась вокруг свекрови — Любы.
— Любовь Ивановна, вам подушечку под спину? Мамочка Люба, может, чай погорячее? Ой, вы же сахар не едите, я купила заменитель!
Ганна сидела на краешке стула, чувствуя себя лишней деталью в этом «идеальном» празднике. В какой-то момент у неё упала вилка под стол.
— Света, доченька, подай, пожалуйста, другую, — тихо попросила она.
Светлана даже не повернулась. В этот момент она восторженно хвалила новое платье свекрови, подаренное ей на Николая — за деньги, которые Ганна перевела «на ремонт кухни».
— Света? — повторила Ганна.
Дочь сделала вид, что не слышит.
Ганна подождала, ощущая, как глаза наполняются слезами, потом встала, сама пошла на кухню, вымыла вилку и вернулась. Её отсутствия никто даже не заметил. Она была для них как старый банкомат: пока выдаёт — стоит в углу и не мешает.
Светлана выросла с убеждением, что материнская любовь — ресурс без конца. Она не была злой — просто внутренне слепой. Каждое евро, отправленное Ганной, стирало в ней благодарность, заменяя её привычкой брать.
Свекровь Люба стала для неё «своей», потому что была рядом: водила по салонам, хвалила, обсуждала чужие жизни. А мать… мать оставалась где-то далеко — голосом в телефоне и цифрами в сообщении.
Люба же была женщиной ловкой. Быстро поняв, что у невестки есть «золотая жила» в Италии, она удобно устроилась рядом. Стала почти подругой, управляя Светланой через похвалу и «помощь» с детьми — за которую, правда, платили деньгами Ганны. Сама Люба никогда тяжело не работала, но прекрасно умела жить за чужой счёт.
Ганна вспомнила, как восемь лет назад стояла на коленях в ванной синьоры Клары, оттирая плитку до блеска.
— Синьора, я возьму дополнительные часы, — говорила она тогда.
— Моей дочери нужен дом.
Она накопила на однокомнатную. Потом предложила сватам:
— Люба, давайте сложимся пополам, продадим мою квартиру и купим детям трёхкомнатную. Чтобы и внукам место было.
Люба тогда лишь махнула руками:
— Ой, Ганя, откуда у нас такие деньги? Мы люди простые, не как вы — за границей. Мы тут каждую копейку считаем!
Ганна промолчала.
Ещё два года она работала на износ. Без сна, без отдыха. Купила большую квартиру. Сделала ремонт. Всё сама.
А Люба… пришла на новоселье с дешёвыми полотенцами и гордо заявила:
— Теперь у детей настоящий дом! Я уже и шторы подобрала, Света со мной согласилась.
Пока Ганна готовила стол на Крещение, к ней заглянула соседка Мария.
— Что, опять пир на весь мир? — спросила она, глядя на гору еды.
— Дети приедут… и сваты. Деньги просить будут…
— А ты не давай, — резко сказала Мария. — Посмотри на себя. Ты как тень стала. Знаешь, что в селе говорят? Что Люба твою дочь по кафе водит за твои деньги, пока ты там у итальянцев горшки мыла. Она себе зубы новые поставила, а ты всё в старом платке ходишь.
— Как же не дать, Мария… Это же родная кровь…
— Кровь — родная, а сердца чужие. Береги себя. Как деньги закончатся — ты им тоже станешь не нужна.
Эти слова больно врезались в душу.
Ганна знала — правда.
Деньги таяли. По сто, по двести долларов — «на школу», «на зубы», «на бойлер». А бойлер потом превращался в поездку Любы в санаторий.
Когда Мария ушла, Ганна стала перед иконой.
— Господи… за что мне такая старость… — шептала она.
— Я же не для себя… Я каждую копейку берегла… Я в Риме на еде экономила… боялась лишнее яблоко купить… Думала — вернусь, дети меня на руках носить будут… А они даже не видят, как у меня руки дрожат… Для них я — просто деньги… А Люба ближе, потому что сладко говорит… А я… я только молчу…
К обеду они приехали.
Светлана — в новой норковой шубе (Ганна сразу узнала: те самые деньги «на лечение ребёнка»), Сергей и сваты. Люба вошла первой, пахнущая дорогими духами.
— Ой, Ганнусечка, как у тебя вкусно пахнет! Голубцы? Я их обожаю, но мне врач запретил жирное. Светочка, ты же помнишь, мне диетическое нужно?
— Помню, мама Люба, я вам отдельно паровое мясо привезла, — Светлана уже крутилась у плиты, даже не поздоровавшись толком с матерью.
Сели за стол.
— Мы в Египет хотим слетать в феврале, — сказал Сергей.
— Немного не хватает. Ганна Степановна, вы же привезли с собой сбережения… поможете детям?
В доме стало тихо.
Все смотрели на неё.
— У меня заканчиваются деньги, — тихо сказала Ганна.
— Крыша течёт… зубы надо делать… лекарства дорогие…
— Да какие лекарства! — фыркнула Светлана. — Вы же там в Италии на солнце оздоровились! Мам, не придумывай. Нам очень нужен этот отдых. Сергей устал.
— А я не устала?! — вдруг громко сказала Ганна. Голос её дрожал. — Шестнадцать лет! Я не видела, как вы росли! Я видела чужую боль, чужие прихоти! Я купила вам квартиру, машину! Люба! — повернулась она к сватье. — Вы ни копейки не дали, а сейчас за мои деньги по салонам ходите?
В комнате повисла тяжёлая тишина.
— Мама! — вскочила Светлана. — Как ты можешь! Ты унижаешь Любовь Ивановну! Она мне как родная!
— Она «родная» за мои деньги!
— Знаешь что, мама, — холодно сказала Светлана, — раз ты стала такой жадной — живи сама. Нам здесь не рады.
Они ушли быстро.
Светлана даже не обернулась.
Люба на пороге бросила:
— Заробитчанка… думает, что за деньги всё можно купить.
Ганна осталась одна.
Полный стол.
Тёплый дом.
И пустота страшнее любого мороза.
Она достала деньги из ящика.
Посмотрела.
— Больше не дам… ни цента…
Она вышла во двор с освящённой водой.
Крещение. Небо усыпано звёздами.
Ганна окропила дом, забор, свои руки.
— Очисти, Господи… от жадных людей… и сердце моё от пустых надежд…
И вдруг стало легко.
Как будто она вырвала из себя что-то, что годами тянуло силы.
Да, она осталась одна.
Но впервые — свободная.
Она вернулась в дом, выключила свет и уснула.
Спокойно.
Впервые за много лет.
Ей больше не нужно было никого спасать.
Пора было спасти себя.
А Светлана… поймёт цену матери только тогда, когда «банкомат» навсегда перестанет работать.
Но тогда просить прощения за холодный чай и упавшую вилку будет уже поздно.
Иногда мы любим тех, кто нас использует.
И пренебрегаем теми, кто готов отдать всё.
Но Крещение — время очищения.
И Ганна свой выбор сделала.
