Остывший чай в тяжёлой фаянсовой кружке пах мелиссой и начинающими вянуть смородиновыми листьями. Я устроилась на третьей ступеньке крыльца, подложив под себя старую перьевую подушку, и наблюдала, как по дорожке из колотого красного кирпича важно вышагивает он.
Белоснежное, откормленное создание размером с приличного поросёнка, с мощной грудью и лапами толщиной почти с моё запястье. Каждый его шаг был таким тяжёлым и уверенным, будто он забивал в землю невидимые опоры, навечно закрепляя за собой территорию нашей деревни.
Гоша…
Мой единственный сосед по дому на седьмом десятке лет, если не считать старого кота. Скажи мне кто-нибудь ещё весной, что спокойные вечера с вязанием я обменяю на жизнь под властью огромного гуся, я бы даже спорить не стала. Просто развернулась бы и ушла в дом.
После того как три года назад не стало Андрея, а дети окончательно обосновались в городе, разговаривать мне было почти не с кем. Главными собеседниками сделались радиоприёмник да кот Васька. К весне он почти совсем оглох и большую часть дня спал на печке, не реагируя даже на звон посуды.
А потом в деревне начались кражи.
Сначала у Лиды из погреба исчезли два небольших бочонка с солёными огурцами. Затем у Степановны ночью утащили алюминиевую флягу, которую она оставила сушиться на плетне. По деревне сразу поползли разговоры о чужаках, промышляющих возле станции.
Степановна пришла ко мне через межу, навалилась локтями на забор и, промокая лоб выцветшим платком, сказала:
— Валентина, завела бы ты собаку. Хоть шум поднимет, если кто полезет.
Она советовала взять кавказскую овчарку у её зятя.
Но стоило мне представить лохматого зверя размером с тумбу, как в носу сразу начинало щекотать. От собачьей шерсти у меня с детства слезились глаза. Да и прокормить такого телёнка на одну пенсию было бы непросто. Ему ведь не мисочку каши поставить — кастрюлями кости вари.
Я от совета отказалась и решила, что крепкого засова на двери будет вполне достаточно.
В субботу мне понадобилась рассада помидоров, и я отправилась на рынок в районный центр.
Прошла вдоль рядов с визжащими поросятами и почти в самом дальнем углу увидела пожилого мужчину. Перед ним стояла плетёная корзина из ивовых прутьев. Из корзины торчала длинная белая шея, заканчивающаяся крупной головой с массивным оранжевым наростом над клювом.
Птица сидела совершенно неподвижно.
Она смотрела прямо на меня.
Небольшие глаза холодного, почти серо-голубого цвета не моргали. Во взгляде читались полное безразличие к окружающему миру и твёрдая убеждённость в собственном превосходстве.
— Забирай, хозяйка, — предложил старик, затягиваясь самокруткой. На одном из пальцев у него чернел повреждённый ноготь. — Чистокровный холмогорский. Третий год ему. Мужик злой, никому проходу не даёт. У меня индюка чуть не прикончил. Отдам недорого.
Домой я возвращалась уже не только с рассадой, но и с гусем.
Выпущенный во двор, он важно прошёлся по участку, расправил тяжёлые крылья и зацепил ими куст крыжовника. С веток посыпались ещё зелёные ягоды.
Потом гусь подошёл к корыту с дождевой водой, внимательно его осмотрел и угрожающе зашипел.
На кого именно — было непонятно.
Наверное, на всякий случай.
— Ну что же… Проходи, располагайся. Гошей тебя назову, — сказала я, улыбнувшись.
Гусь смерил меня ледяным взглядом и отправился проверять заросли лопухов возле забора.
С появлением Гоши жизнь изменилась полностью.
У этой птицы оказалась удивительная память на лица. Всего за пару дней он запомнил границы участка. Всё, что находилось внутри забора, Гоша признал своим.
В том числе и меня.
Место он выбрал под старой яблоней, откуда отлично просматривалась калитка.
Стоило соседской курице просунуть голову под забор, как Гоша вытягивал шею почти параллельно земле и быстро направлялся разбираться.
Курица уносилась прочь так, словно за ней бежала не одна птица, а целая волчья стая.
Однажды ко мне заглянула почтальонка Тоня.
Женщина она была крепкая, бесстрашная, привыкшая к деревенским собакам. Те её уважали, потому что в кармане Тоня всегда носила кусочки ливерной колбасы.
Я сидела возле грядки и вытаскивала из земли длинные корни пырея.
Вдруг со стороны дорожки послышался глухой сиплый свист, напоминающий старый чугунный чайник, который вот-вот закипит.
Я подняла голову.
Тоня успела пройти по деревянному настилу всего несколько шагов. Тяжёлая сумка с письмами и газетами покачивалась у неё на бедре.
Гоша двигался навстречу медленно и раскачиваясь. Шею он опустил так низко, что клюв почти задевал доски. Крылья были слегка раскрыты, поэтому птица казалась вдвое больше своего и без того внушительного размера.
— Ой, Валя, у тебя гусь появился? — весело спросила Тоня, полезла в карман за привычным угощением и добавила: — Какой грозный…
Закончить она не успела.
Гоша резко ускорился. Его перепончатые лапы застучали по доскам.
Тоня успела выставить перед собой почтовую сумку.
Гусь с силой ударил крылом по плотному брезенту. Грохнуло так, словно кто-то с размаху ударил доской по забору.
В следующий миг клюв вцепился в ткань Тониной юбки в горошек.
Почтальонка вскрикнула и дёрнулась назад, но Гоша держал крепко. Он мелко тряс головой, не собираясь отпускать добычу.
Газеты и квитанции высыпались из сумки прямо в лужу возле колодца.
— Валька! Забери своего зверя! Он мне сейчас ногу откусит! — заорала Тоня.
Она резко развернулась и почти вывалилась за калитку.
Я кинулась следом.
— Тонечка, ты цела? — испуганно спросила я через забор.
— Какая там цела… — тяжело дыша, ответила она, прижав ладонь к груди. — Слушай, Валя, я к твоему крыльцу больше не подойду. Газеты буду возле калитки оставлять.
Я собрала по двору промокшие бумаги, вынесла Тоне баночку варенья в качестве извинения.
Она варенье взяла и ушла, всё ещё возмущённо оглядываясь.
Спустя три дня ко мне явился капитан Прохоров, наш участковый.
Мужчина он был важный, плотный, с начинающим округляться животом под форменной рубашкой. Пришёл в полном обмундировании, прижимая к боку кожаную папку.
Я в это время сидела на веранде и перебирала щавель.
Прохоров уверенно распахнул калитку. Табличку с надписью «Осторожно, злой гусь», которую я заранее прикрутила проволокой, он даже не удостоил вниманием.
— Гражданка Дмитриевна, — громко начал он, двигаясь по дорожке. — На вас поступила жалоба от гражданки Козловой Антонины…
Из-за смородинового куста в этот момент показалась белая туша.
Гоша шёл боком и пристально косился на блестящие чёрные туфли участкового.
Кожаная папка скрипнула, когда Прохоров переложил её в другую руку.
— Товарищ капитан, не двигайтесь резко и руками не размахивайте! — крикнула я. — У него характер тяжёлый!
Прохоров остановился и свысока посмотрел на гуся.
— Что значит тяжёлый? — строго спросил он и выставил ладонь вперёд. — А ну прочь отсюда! Я кому сказал?
Это оказалось серьёзной ошибкой.
Гоша тихо зашипел и молниеносно выбросил шею вперёд.
Клюв сомкнулся на форменной брючине Прохорова, прямо возле красной полосы.
Послышался треск ткани.
Капитан охнул и попытался оттолкнуть нападавшего папкой.
Но гусь раскрыл крылья и принялся с силой колотить участкового по ногам.
Фуражка слетела в пыль.
Папка раскрылась, а чистые бланки разлетелись по грядке с луком.
— Валентина! Снимите с меня эту тварь! — сорвавшимся голосом закричал Прохоров, подпрыгивая на одной ноге.
Я схватила стоявший возле веранды старый берёзовый веник и бросилась во двор.
— Гоша, прочь! Нельзя! Свой человек! Фу!
С большим трудом мне удалось оттеснить гуся.
Прохоров мгновенно направился к калитке.
Протокол он так и не составил. Только процедил, подбирая фуражку:
— Если эта зверюга окажется за пределами двора, пристрелю.
Но Гоша и не собирался покидать участок.
Июль выдался душным и сухим.
Ночной воздух стоял тяжёлый, неподвижный. От пересохшей травы першило в горле.
Около двух часов ночи я внезапно проснулась.
Старый Васька поднял голову, а его уши едва заметно дёрнулись.
Я прислушалась.
Со стороны огорода донёсся тихий сухой хруст.
Ночевал Гоша обычно в предбаннике. Когда-то Андрей сделал там небольшую дверцу на петлях, чтобы кот мог свободно выходить во двор. Через неё гусь тоже выбирался ночью.
Я бесшумно поднялась, стараясь не наступать на скрипучие половицы, подошла к окну, выходившему в огород, и осторожно отодвинула занавеску.
Луна светила ярко.
Грядки с чесноком и кусты смородины были видны почти так же хорошо, как днём.
Через забор, отделявший мой участок от заброшенного соседского, перелезал человек.
Двигался он неловко, тяжело дышал, а длинная тень ломалась на траве.
На голове у незнакомца был натянут чулок. В руках он держал пустой матерчатый мешок.
Мужчина заметно припадал на левую ногу.
Я сразу узнала Косого — мелкого воришку со станции.
Он спустился прямо на чесночную грядку. Под сапогами захрустели сломанные зелёные перья.
— Тихо… Собак нет, — пробормотал он, вытирая нос рукавом.
Косой сделал пару шагов в сторону теплицы.
В этот момент из тени старой яблони совершенно бесшумно показалось белое пятно.
Гоша крался почти на цыпочках, вытянув длинную шею вдоль самой земли.
Я замерла у окна, боясь даже вдохнуть. Пальцы так сильно стиснули край деревянного подоконника, что под ногтями появилась боль.
Косой вдруг оглянулся.
В ту же секунду Гоша распахнул клюв и издал резкий, свистящий шип. В ночной тишине этот звук прогремел почти как выстрел.
Вор шарахнулся назад и выпустил из рук мешок. Перед ним по рыхлой, недавно перекопанной земле неслась огромная белая птица весом почти в десять килограммов. Гоша двигался удивительно быстро, почти не издавая звуков, лишь перепончатые лапы глухо шлёпали по почве.
Косой взвизгнул каким-то неестественно тонким голосом.
Он попытался резко повернуть к забору, но ступни заскользили в мягкой земле. Мужчина потерял равновесие и рухнул на четвереньки прямо в грядку с чесноком.
Гоша настиг его буквально за один взмах мощных крыльев.
Первый удар клювом пришёлся воришке по самому чувствительному месту.
Косой взвыл, вскочил и заметался по участку, не разбирая дороги. Гусь бросился следом. Он тяжело хлопал крыльями и с размаху бил ими мужчину по спине и плечам.
Натянутый на голову чулок слетел и открыл редкую, начинающую лысеть макушку.
— Мамочки! Спасите! — орал Косой, безжалостно топча посадки.
Наконец ему удалось добраться до дощатого забора.
Гоша не отставал ни на шаг.
Когда Косой уже вскарабкался наверх и перекидывал ногу на другую сторону, гусь сделал последний стремительный выпад. Его клюв намертво вцепился в задний карман грязных, засаленных джинсов.
Послышался громкий треск.
Косой перевалился через забор, а карман вместе с большим куском синей ткани остался в клюве у Гоши.
С соседнего участка донёсся тяжёлый удар о землю, затем захрустели сломанные лопухи и затопали удаляющиеся шаги.
Гоша невозмутимо выплюнул кусок джинсов на землю, встряхнул головой и победно протрубил:
— ГА-А-А!
Крик получился настолько громким, что сразу в нескольких соседних домах вспыхнул свет.
Утром возле моей калитки собралось едва ли не полдеревни.
Первой пришла Степановна. Следом приковыляла Лида. Даже председатель Михалыч приехал на стареньком мотоцикле.
Появился и капитан Прохоров.
На этот раз он был не в форме, а в обычных серых брюках.
Косого участковый задержал на утреннем поезде. В мешке у него обнаружили мотки медной проволоки. А к найденному добру добавили ещё один важный предмет — оторванный Гошей карман от джинсов задержанного.
Вещественное доказательство всё-таки.
Михалыч подошёл к калитке, держа перед собой старый эмалированный таз.
Гоша в это время сидел рядом со мной на крыльце, лениво щурился на утреннее солнце и принимал кусочки сушек, которые я разламывала для него руками.
— Валентина Петровна, — торжественно начал председатель, поправляя кепку. — Мы тут посовещались… Хотим поблагодарить тебя за бдительность. Ну и сторожа твоего, конечно. Вот решили ему выделить угощение.
Он поставил на землю таз, доверху наполненный мелкой речной рыбой.
Капитан Прохоров осторожно сделал шаг вперёд, но близко к забору подходить не рискнул. В руках он держал плотный кочан капусты, обёрнутый старой газетой.
— Это тоже ему, — неловко пояснил участковый.
Гоша поднялся.
Не торопясь сошёл с крыльца, важно приблизился к тазу и осторожно вытащил из него небольшого карася.
Собравшиеся уважительно зашептались.
После той ночи наш участок все стали обходить по широкой дуге.
Калитку я теперь закрываю всего лишь на обычную верёвочную петельку. Более серьёзный замок оказался не нужен.
Зять привёз мне новую табличку — аккуратную, пластиковую. На ней нарисован крупный белый гусь, а ниже написано:
«Осторожно. Гусь».
По вечерам, когда дневная жара наконец отступает, я завариваю себе чай с мелиссой. Гоше нарезаю свежие капустные листья и складываю их в корытце.
Сижу на крыльце, наблюдаю, как он важно ходит по двору, и каждый раз думаю об одном:
как же всё-таки хорошо, что он у меня появился.
