Всё началось с автобуса.
С самого обычного старенького ПАЗика, который ходил из райцентра два раза в день: утром туда, вечером обратно. Он приехал вечерним рейсом. Вышел на остановке — высокий, смуглый, черноволосый, в старой кожаной куртке и с одним чемоданом в руке. Постоял немного, огляделся по сторонам. Деревня, поля, за полями лес. Почти край света. Никто не знал, кто он такой, откуда появился и зачем приехал именно сюда.
Первой его заметила Катерина.
Она возвращалась с фермы и несла бидон с молоком. На дороге они поравнялись. Мужчина остановился и спросил:
— Где у вас тут можно переночевать?
Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, спокойный. Глаза — темные, глубокие, смотрели прямо, без суеты и наглости.
— Гостиницы у нас нет, — ответила Катерина. — А вы к кому приехали?
— Пока ни к кому. Работу ищу.
— Какую работу?
— Любую. Плотничать умею. За скотиной смотреть могу. Дрова колоть могу. Что дадите — то и сделаю.
Катерина внимательно его оглядела. Куртка старая, но чистая. Руки большие, с натруженными ладонями. Пахло от него не спиртным, а дорогой. Дальней, пыльной, долгой.
— У нас плотник нужен, — сказала она. — Клуб ремонтировать собираются. Пойдёмте, я вас к председателю отведу.
Так он и остался.
Фамилия у него была Романеску. Звали его Романом. Но местные быстро переделали по-своему: «Ромка-цыган». Не со зла, скорее по привычке. Так им было понятнее и проще. Но смотрели на него всё равно косо. Кто такой? Откуда взялся? Почему один? Где его родня? Документы настоящие? А лошадей не ворует? А иголки с булавками не продаёт?
Вопросов было много.
Ответов Роман почти не давал.
Он просто работал. Молча, с утра до вечера. Клуб ремонтировал так, что старый председатель только крякал от удивления:
— Ну, парень, руки у тебя золотые.
Брёвна подгонял так плотно, что комар носа не просунет. Углы рубил аккуратно, смотреть приятно. Инструмент держал в идеальном порядке: каждый рубанок завернут в тряпицу, каждая стамеска наточена.
Катерина стала часто проходить мимо клуба. То будто по делу, то будто дорога так легла. Останавливалась, смотрела, как он работает. Роман замечал её и улыбался. Улыбка у него была открытая, белозубая, такая, что всё лицо сразу становилось светлее.
Через две недели деревня уже гудела.
— Слышали? Катька-то с цыганом связалась.
— Да ну? Вот дурная. Обманет он её, оберёт и бросит. Они все такие.
— А мать куда смотрит? Антонина-то?
Антонина, Катеринина мать, смотрела. Только сделать ничего не могла. Дочь взрослая — двадцать пять лет. Характером вся в покойного отца: если уж что в голову вобьёт, оттуда не выбьешь.
— Катя, опомнись, — говорила она вечерами, когда они сидели за ужином. — Он же цыган. У них сегодня здесь, завтра там. Ни дома, ни корней. Бросит он тебя.
— Не бросит, мам.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
— Он хоть слова тебе красивые говорит? Обещает что-нибудь? Золотые горы?
— Ничего он не обещает. Работает. Молча работает. И всё.
— Работает… — Антонина качала головой. — А что у него за душой? Один чемодан. Ни дома, ни родни. Тёмный человек. Что мы вообще про него знаем?
— А что надо знать? Человек он. Хороший.
— Все они хорошие до поры до времени.
Антонина тревожилась не на пустом месте.
В деревне к цыганам относились настороженно. Так уж повелось издавна. Память у людей длинная: говорили, что ещё до войны за околицей стоял табор, а потом в трёх дворах недосчитались лошадей. Было это правдой или деревенской выдумкой — никто уже толком не помнил. Но история жила. И теперь старухи на лавочках, глядя на Романа, качали головами:
— Ой, доведёт он Катьку до беды. Попомните наше слово.
Свадьбу сыграли тихо.
Без гостей, без музыки, без торжественного марша. Просто расписались в сельсовете. Свидетелями взяли двух случайных людей: почтальоншу и тракториста дядю Колю.
Потом посидели дома у Антонины втроём: мать, дочь и зять. Пили чай, ели пироги с капустой. Роман сидел прямо, говорил мало, зато на Катерину смотрел так, что Антонина однажды осеклась на полуслове. Замолчала и вдруг подумала:
«А может, и правда любит?»
Но всё равно на душе было неспокойно.
Первый месяц Роман жил у Антонины.
Вёл себя тихо. По хозяйству помогал. Дров наколол так, что на год хватило бы. Забор подправил. Перебрал крыльцо, которое скрипело уже лет десять. Вставал в пять утра, ложился затемно. Ни разу голоса не повысил. Ни разу денег не попросил. Ни разу не дал повода усомниться в себе.
Но Антонина всё равно ходила настороженная. Ждала. Чего именно — и сама не знала. Может, что напьётся и начнёт буянить. Может, что однажды соберёт вещи и исчезнет. Может, что приедет его цыганская родня, целый табор, и поселится во дворе.
Ничего такого не произошло.
Роман работал. Сначала в клубе — закончил ремонт за полтора месяца, хотя срок давали вдвое больше. Потом устроился в агрофирму плотником-универсалом. Платили немного, но всё, что получал, приносил домой. Отдавал жене.
— Зачем всё отдаёшь? — однажды спросила Катерина. — Себе хоть что-нибудь оставь.
— Мне не надо, — ответил он. — Мне только инструмент нужен. И ты.
Она засмеялась, обняла его, а потом вдруг заплакала, сама не понимая почему.
Деревня постепенно стихала. Слухи ведь как волны на реке: сначала сильно бьют о берег, потом расходятся и успокаиваются. Люди увидели, что Роман не пьёт, жену не обижает, чужого не трогает. Работает. Живёт по-человечески.
И разговоры утихли.
Но осадок всё равно остался.
Всё-таки цыган.
Всё-таки чужой.
А в конце лета случилось вот что.
Антонина мылась в старой бане.
Баня была еще дедовская — черная, топилась по-старому, вся прокопченная, с прогнившими досками в полу и крышей, через которую давно уже просилась вода. Антонина много лет мечтала о новой. Только откуда взять деньги? Пенсия маленькая. Катерина на ферме получала совсем немного. Поэтому о новой бане со временем просто перестали говорить.
В тот вечер Антонина растопила печь, налила воды в шайку, разделась. Нагнулась за мочалкой — и вдруг прямо над головой что-то сухо хрустнуло.
Она подняла глаза и увидела: потолочная балка треснула.
Прямо над ней.
Старая, трухлявая, почти рассыпавшаяся балка держалась, казалось, на одном честном слове. Еще секунда — и рухнет.
Антонина вылетела из бани как была — голая, простоволосая, мокрая. Споткнулась, упала в крапиву. Лежала на земле и смотрела, как баня кряхтит, но всё еще стоит. Пока стоит.
На следующий день Антонина слегла.
Не от простуды — от пережитого страха. Лежала, отвернувшись к стене, и молчала. Катерина суетилась возле нее с каплями, грелкой и тревожным лицом.
— Мам, ну что ты? Может, врача вызвать?
— Не надо. Само пройдет.
Но не проходило.
Антонина лежала и думала. О бане. О жизни. О том, что дом стареет, всё вокруг ветшает, а она сама уже не молодеет и ничего с этим поделать не может. Мужа нет. Сын был один, младший, да уехал в город и словно пропал. Дочь рядом. А зять… зять чужой. Цыган. Что с него взять?
Роман в тот день вернулся с работы поздно. Увидел тещу в постели. Ничего не спросил. Молча сел за стол, поужинал. Потом вышел во двор.
А утром исчез.
Просто не оказалось его в доме — и всё. Катерина проснулась, а его половина кровати пустая. Инструментов нет. Кожаной куртки нет. Чемодана нет.
— Мама! Ушел!
Антонина села на кровати.
— Вот и всё, — тихо сказала она. — Я же говорила. Добилась своего. Ушел твой цыган. И хорошо. Скатертью дорога.
— Мам, он не пил.
— Значит, просто ушел. Они все такие. Сегодня здесь, завтра там.
Катерина выбежала на улицу. Расспросила соседей. Никто ничего не видел. Побежала на остановку — автобус уже ушел. Романа нигде не было.
Прошел день.
Потом второй.
Потом третий.
Антонина поднялась, снова ходила по дому, гремела кастрюлями. Молчала. Но в глазах у нее стояло горькое торжество. Мол, я же предупреждала. Я же говорила.
Катерина не плакала. Она сидела у окна, смотрела на дорогу и ждала.
На четвертый день Роман вернулся.
Рано утром, когда солнце только поднималось из-за леса. Катерина вышла на крыльцо — и замерла.
По деревенской улице ехал трактор с прицепом. А в прицепе лежали бревна. Много бревен. Свежие, еще пахнущие смолой, с сыроватой корой. Лиственница. И на самом верху, прямо на бревнах, сидел Роман.
Он увидел Катерину, улыбнулся, спрыгнул на землю и подошел к ней.
— Ты где был? — прошептала она.
— За лесом ездил. Тут, за сто километров, делянку дают. Я договорился. Купил сорок бревен. Лиственница. Сухая. Для хорошей бани лучше не найти.
— Какой бани?
— Для тещи. Для твоей мамы, Антонины Васильевны. Она ведь чуть не погибла в той развалюхе. Я решил: хватит. Будет новая баня. Светлая. С предбанником. С горячей водой. Как у людей.
Катерина смотрела на него. На его темные глаза. На руки в царапинах и смоле. На простую, спокойную улыбку.
И вдруг заплакала.
Так же, как тогда, после его первой зарплаты, когда он принес деньги и сказал:
— Мне только инструмент нужен. И ты.
Из дома вышла Антонина. Увидела трактор. Увидела бревна. Увидела зятя. Остановилась как вкопанная.
— Это что такое?
— Баня, мама, — сказала Катерина сквозь слезы. — Роман тебе баню строить будет.
— Баню? — Антонина обвела взглядом бревна. — Из лиственницы? Да тут леса на целый дом хватит.
— Дом потом, — спокойно ответил Роман. — Сначала баня. А то вы, Антонина Васильевна, еще угорите в той старой. Мне теща живая нужна.
Антонина хотела что-то сказать. Открыла рот. Потом закрыла. Развернулась и ушла в дом.
Но потом стояла у окна, за занавеской, и смотрела.
Роман строил баню две недели.
Один. Сам. От рассвета и до темноты. Катерина помогала чем могла: таскала мох, подавала инструмент, варила обед. Антонина сидела на крыльце и делала вид, что ей всё равно. Но глаз с работы не сводила.
А баня росла.
Не кривая избушка на скорую руку, а настоящий крепкий сруб: пятистенок, с окном, с предбанником, с просторным полоком. Роман рубил углы «в лапу» так чисто, что придраться было не к чему. Пазы подгонял плотно — лист бумаги не просунешь. Крышу покрыл железом. Печку сложил сам, из кирпича, с баком для воды. Трубу вывел высокую, ровную, словно струна.
Деревня ходила мимо и смотрела.
Сначала молча.
Потом с любопытством.
Потом уже с уважением.
Старый плотник дядя Егор, который когда-то работал еще с отцом Антонины, остановился возле сруба, долго рассматривал стены, обошел баню кругом. Потом снял кепку и почесал затылок.
— Ну, парень… Я полвека плотничаю, а так углы рубить не умею. Где научился?
— Дед научил, — коротко ответил Роман. — Он в Румынии дома строил. Еще до войны.
— Дед? А фамилия твоя как?
— Романеску.
— Романеску… — повторил дядя Егор. — Слыхал я такую фамилию. У нас до войны цыганская артель была. Романеску там бригадиром был. Не твой дед?
— Мой.
Дядя Егор долго смотрел на Романа. Потом надел кепку и кивнул.
Антонина всё это слышала.
Вечером она долго сидела за столом, гладила ладонью скатерть и вдруг тихо сказала:
— Правильно. Внуки — это главное. Ты уж постарайся, Роман. А я за Катериной посмотрю. Витамины ей носить буду. Чтоб здоровенькие были.
Она улыбалась.
Впервые за долгое время — открыто, по-настоящему светло.
За окнами догорал закат. В сенях пахло свежей смолой от новой двери. Роман сидел за столом в доме, который теперь уже был и его домом тоже. Смотрел на жену. На тещу.
И думал о том, что дед был прав.
Дерево не обманешь.
