За двадцать два года работы машинистом я привык ко многому. Казалось, уже ничто не сможет выбить меня из колеи. Но все изменили маленькие медвежата, которые несколько дней подряд не отходили от своей погибшей матери.
Расскажу все по порядку.
Майская ночная смена имеет особую атмосферу. Лес еще не успел полностью покрыться густой листвой, голые ветви тянулись к путям, а от земли поднималась сырая прохлада, которую не успевало прогреть даже дневное солнце.
Перед глазами — только луч прожектора, рельсы, шпалы и бесконечный ритмичный перестук колес, от которого дрожит кресло машиниста.
Наш участок проходил через глухие лесные массивы. Между станциями — десятки километров без единой деревни. Только просеки, болота и темная чаща.
Аркадий, мой помощник, сидел справа и машинально щелкал старой зажигалкой. Курить он бросил уже год назад, но привычка так и осталась.
Высокий, худощавый парень с огромными ладонями выглядел так, словно ему место не в локомотиве, а на лесоповале.
Несмотря на тепло в кабине, он не снимал пуховик — говорил, что так чувствует себя спокойнее.
— Андрей Палыч, а весной звери часто выходят к путям? — нарушил он молчание.
— Случается, — коротко ответил я. — После зимней спячки они еще не слишком осторожны.
Он снова щелкнул зажигалкой.
Именно этот момент потом снова и снова возвращался в памяти.
Мог ли я избежать случившегося?
Нет.
Локомотив с составом почти в четыре тысячи тонн, идущий со скоростью около шестидесяти километров в час, невозможно остановить мгновенно. Для полной остановки нужны сотни метров.
А медведица появилась в свете прожектора примерно за полторы сотни метров.
Она стояла прямо на рельсах.
Большая.
Худая после зимы.
Даже в свете фары были заметны выступающие ребра.
Она словно оцепенела и не понимала, какая опасность несется прямо на нее.
Я мгновенно перевел тормоза в экстренный режим.
Аркадий обеими руками схватился за поручень и вжался в кресло.
Раздался душераздирающий визг тормозов.
Запахло раскаленными колодками.
Поезд протяжно завыл.
Но расстояние оказалось слишком маленьким.
Удар прозвучал неожиданно глухо.
Не звон металла.
Не треск.
Словно тяжелое бревно упало в мокрую землю.
После этого остался только стук колес.
Даже затормозив, состав еще долго продолжал катиться вперед, прежде чем окончательно остановился.
Аркадий повернулся ко мне.
Лицо у него стало белым.
— Медведь?.. — едва слышно спросил он.
— Медведица… — почему-то сразу ответил я.
Сам не знаю, откуда возникла такая уверенность.
Взяв рацию, я спокойно доложил диспетчеру:
— Сто шестой километр. Столкновение с крупным диким животным. Повреждений локомотива нет.
Голос звучал чужим.
Будто говорил вовсе не я.
Мы завершили маршрут, сдали локомотив.
Выйдя из депо, я долго стоял возле ограждения.
Закурил.
Ноги плохо слушались.
Все время думал только об одном.
Несколько минут назад многотонный поезд прошел через живое существо.
А я ничего не смог изменить.
Дома я сел на кухне.
Достал грецкие орехи.
Разложил газету.
Взял старенький деревянный молоточек, который еще от бабушки остался.
Просто колол орехи.
Хотелось занять руки.
От скорлупы шел знакомый терпкий запах.
Он почему-то немного успокаивал.
Первую ночь я практически не сомкнул глаз.
Вторую удалось уснуть лишь под утро.
Но почти сразу вскочил.
Перед глазами снова возник свет прожектора.
Темная спина.
Торчащие ребра.
На третью ночь история повторилась.
А утром четвертого дня возле депо меня остановил путевой обходчик Сорокин.
Человек молчаливый.
Он уже больше двадцати лет ежедневно обходил свой участок.
Не поднимая глаз, он тихо произнес:
— Андрей Палыч… Там возле медведицы детеныши сидят… Уже третий день не уходят.
Я удивленно переспросил:
— Большие?
Он пожал плечами.
— Нет. Совсем малыши. Темные, пушистые.
Весенний выводок.
Максимум несколько месяцев.
Без матери такие долго не протянут.
Я никогда не был сентиментальным человеком.
За долгие годы видел на путях всякое.
Лосей.
Бродячих собак.
Однажды прямо из тумана вышла корова — словно призрак.
Но именно теперь что-то внутри дрогнуло.
Наверное, потому что малыши не уходили уже несколько суток.
Или потому, что именно после нашей встречи они остались сиротами.
Да, не по моей воле.
Но разве это что-то меняло?
К месту происшествия мы отправились на дрезине.
Аркадий сам попросился ехать со мной.
Хотя я его не звал.
Когда колеса застучали по стыкам рельсов, он неуверенно сказал:
— Может… они уже ушли?
Я лишь кивнул.
Хотя сам в это совсем не верил.
Все вокруг выглядело привычно.
Железная дорога.
Высокая насыпь.
Темные ели по обе стороны.
Серое низкое небо.
От леса тянуло сыростью, молодой травой и чем-то по-настоящему диким.
Их мы увидели еще сверху.
Запах почувствовали раньше.
Тяжелый.
Резкий.
Ветер разносил его далеко вокруг.
Тело медведицы лежало у основания насыпи.
После удара ее отбросило вниз.
Рядом находились трое малышей.
Самый крупный сидел возле матери.
Темная шерсть.
Он осторожно касался лапой ее плеча, словно пытался разбудить.
Второй был заметно меньше.
Светлее окрасом.
Слишком большая мордочка делала его особенно беззащитным.
Он прижимался к брату и тихонько скулил.
Совсем как маленький котенок.
Медвежата просто ждали.
Когда мы начали осторожно спускаться по щебню, старший поднял голову.
Он посмотрел прямо на нас.
Без злости.
Без страха.
Во взгляде читалось лишь одно недоумение.
Почему мама никак не просыпается?
Я услышал, как Аркадий тяжело сглотнул.
— Андрей Палыч… Их нельзя здесь оставлять… Надо что-то делать…
Я молча кивнул.
— Знаю. Поехали к Сергеичу.
Начальник нашего участка, Данила Сергеевич, как всегда сидел в дежурной комнате за идеально убранным столом. Все лежало на своих местах: карандаши аккуратно стояли в стакане, журнал находился перед ним, телефон — справа. Над головой тускло светила старая лампа, а в воздухе чувствовался въевшийся запах табака, хотя курить здесь давно было запрещено.
Невысокий, плотного телосложения, с редкими приглаженными волосами и жилетом поверх форменной рубашки, он слушал мой рассказ, время от времени поглядывая на наручные часы.
Когда я закончил, он шумно выдохнул.
— Сто шестой километр, двенадцатый пикет. Документы о столкновении оформлены, копия уже отправлена в управление. Согласно санитарным требованиям тушу необходимо убрать в течение пяти рабочих дней. Подрядная организация уведомлена. А медвежата не относятся к зоне ответственности нашей службы.
Он говорил равнодушно, будто обсуждал обычную бумажную работу. Начал вспоминать предыдущие случаи утилизации, фамилию подрядчика, номер договора и прочие детали, которые сейчас не имели никакого значения.
Я сразу понял: всеми этими мелочами он просто прикрывается, чтобы не отвечать на главный вопрос.
— Данила Сергеевич, — перебил я его. — Я не про бумаги говорю. Детеныши погибнут.
Он медленно откинулся на спинку стула.
Тот жалобно скрипнул.
— Андрей, ну что ты… Это дикие животные. Мы к ним отношения не имеем.
Аркадий, стоявший возле двери, неловко переступил с ноги на ногу.
— Данила Сергеевич… А если они так и останутся возле матери? Хотя бы еще неделю?
— Уйдут, — коротко бросил начальник.
После этого он еще долго рассуждал о должностных обязанностях, компетенциях и инструкциях.
Но я уже перестал его слушать.
Смотрел только на ровно лежащий журнал, идеально выстроенные карандаши и блестящий циферблат часов.
Стало окончательно ясно: ничего предпринимать он не собирается.
Не потому что жестокий.
Просто так удобнее.
Телефон центра помощи животным я нашел самостоятельно.
Когда-то слышал, что в одном из удаленных районов области существует место, где занимаются медвежатами, оставшимися без матери. Их выкармливают, постепенно приучают самостоятельно добывать пищу, а затем возвращают в лес.
Домой приехал и сразу набрал номер.
Ответили далеко не сразу.
— Здесь возле погибшей медведицы уже четвертые сутки сидят медвежата-сироты, — спокойно сказал я.
Сам удивился своему голосу.
На другом конце провода уточнили возраст малышей, насколько близко проходят пути и можно ли подъехать транспортом.
— До места можно добраться дрезиной, потом еще около трехсот метров пешком по насыпи.
— Выезжаем, — коротко ответили мне.
К вечеру подъехал старенький внедорожник, весь покрытый засохшей грязью почти до самой крыши.
Из машины вышел сухощавый мужчина в брезентовой куртке.
Возраст уже солидный.
Руки двигались спокойно, уверенно и очень точно.
Он представился, но имя я почти сразу забыл.
Мы втроем стояли наверху насыпи.
Я.
Аркадий.
И он.
Внизу возле погибшей медведицы оставались трое медвежат.
Запах уже стоял тяжелый.
Аркадий морщился и старался дышать ртом.
Егерь медленно провел ладонью по лбу.
Некоторое время молчал.
Потом тихо произнес:
— Уже четвертый день… Сильные малыши.
— Смогут выжить? — спросил я.
Он кивнул.
— Возраст подходящий. Есть шанс. Главное — успеть забрать.
После этих слов он достал из машины два плотных матерчатых мешка и длинные защитные перчатки.
— Сначала берем старшего, — спокойно распорядился он. — Если первым побежит младший, тот все равно кинется обратно. Обходим их снизу через кусты. Главное — не дать уйти глубоко в лес. Тогда уже не поймаем.
Колено у меня давно травмировано.
Лет десять назад неудачно спрыгнул с локомотива.
С тех пор особенно тяжело идти по камням и неровной земле.
Спуск по насыпи оказался настоящим испытанием.
Щебень осыпался под ногами.
Каждый шаг отдавался болью.
Дважды я едва не сорвался вниз.
Но продолжал идти.
Аркадий двигался впереди.
Высокий.
Нескладный.
В своем неизменном пуховике.
Его большие руки заметно дрожали.
Но назад он не оглянулся.
Не посмотрел ни разу туда, где в теплой дежурке Данила Сергеевич спокойно продолжал заполнять документы своим аккуратным почерком.
Первым нас заметил старший медвежонок.
Он поднялся на лапы, показал маленькие молочные зубы и попытался зарычать.
Но вместо грозного рыка получился лишь хриплый писк.
Словно щенок, который несколько дней подряд без остановки лаял и окончательно сорвал голос.
Младший тихо заскулил и спрятался за брата.
Я присел.
Поднял маленький камешек.
Покрутил его между пальцами.
Положил обратно.
Потом снова зачем-то наклонился, сделал несколько бессмысленных движений руками.
Наверное, просто пытался справиться с тем, что видел.
Передо мной были живые существа.
Совсем малыши.
Четвертые сутки без еды и матери.
И все это время они не уходили лишь потому, что продолжали ждать, когда она поднимется.
Егерь почти бесшумно обошел их справа.
Подал знак рукой.
Пора.
Аркадий начал заходить слева, широко расставив руки, понемногу оттесняя старшего медвежонка в сторону.
Тот резко метнулся, но опытный егерь оказался быстрее.
Мешок накрыл малыша одним точным движением.
Без суеты.
Без борьбы.
Через несколько секунд внутри было слышно только тяжелое сопение.
Младший даже не попытался убежать.
Он прижался к земле рядом с матерью.
И вдруг заплакал.
По-настоящему.
Так жалобно, что у меня перехватило дыхание.
Аркадий медленно опустился рядом на колени и осторожно накрыл его мешком, словно укрывал ребенка теплым одеялом.
Еле слышно он прошептал:
— Прости меня, малыш… Прости…
У меня в горле встал тяжелый ком.
В тот же вечер малышей увезли.
Внедорожник медленно покатил по лесной дороге, подпрыгивая на кочках и корнях.
Из кузова еще какое-то время доносилось тихое поскуливание.
Но теперь оно уже звучало иначе.
Не отчаянно.
А спокойно.
Почти сонно.
Как будто маленьких медвежат просто укачало в дороге.
Перед отъездом егерь крепко пожал мне руку.
— Выкормим. Научим жить в лесу. Когда придет время — выпустим обратно.
Сказал спокойно.
Буднично.
Так, словно речь шла о привычной работе, которую он выполнял уже много лет.
Я только молча кивнул.
Иногда справедливость выглядит очень странно.
Медведица оказалась на путях.
Я вел поезд.
Ни она, ни я уже ничего не могли изменить.
А ее детеныши получили шанс лишь потому, что путевой обходчик не прошел мимо и сообщил о них.
И потому, что я не поленился сделать один телефонный звонок.
Пожалуй, иногда судьба держится именно на таких простых поступках.
Вечером я снова сидел на кухне.
Та же миска.
Те же грецкие орехи.
Тот же старый молоточек с гладкой деревянной ручкой.
Я колол скорлупу и впервые за несколько бессонных ночей не видел перед собой свет прожектора и силуэт медведицы.
Теперь перед глазами стоял старший медвежонок, который осторожно касался матери лапой, словно пытался ее разбудить.
И маленький брат, прижавшийся к земле возле нее.
В доме было тихо.
Но впервые за долгое время эта тишина уже не давила.
Аркадий говорит, что неплохо бы потом съездить к тем людям, узнать, как там малыши. Может быть, привезти что-нибудь необходимое.
Он молодой, впечатлительный, тяжело пережил эту историю.
Да и я все чаще ловлю себя на мысли, что тоже хотел бы их увидеть еще хотя бы один раз.
