— Оленка, открой быстрее! Отцу плохо! — Лёня колотил в дверь ванной так, словно случилась катастрофа. — Срочно нужен нашатырь!
— У меня тушь потекла, подожди минуту, — ответила я, включив воду и глядя на своё отражение.
«Тридцать два… а выгляжу на все сорок», — пронеслось в голове. Спасибо семейной жизни и заботливому свёкру, которому «становится плохо» каждый раз, когда я пытаюсь побыть одна хотя бы пару минут.
— Олена, ты что, не слышишь?! Человеку плохо! — не унимался муж.
Я открыла дверь.
— Где нашатырь? Быстро! — выпалил Лёня.
— В аптечке на кухне. Третья полка сверху, — спокойно ответила я.
За годы брака я уже привыкла к этим «спектаклям».
Лёня сорвался с места. Я и так знала, что будет дальше: сейчас Пётр Сергеевич «придёт в себя», попросит валерьянку, потом чай с мёдом… а потом заведёт привычную песню о том, как ему тяжело одному. И Лёня снова скажет:
— Может, он у нас поживёт? Ну хотя бы до весны?
Каждую зиму всё повторялось. Только вот прошлое «временное проживание» затянулось до июля, пока я не выставила свёкра за дверь вместе с его чемоданами.
— Всё, хватит! Идите к себе! Вам всего пятьдесят восемь, вы здоровый мужчина, можете работать!
Знаете, что он сделал? Упал прямо на лестничной площадке и начал стонать. Соседка Валентина Павловна выскочила на шум и застала эту сцену.
Я стояла с его вещами, а «бедный старик» корчился на полу. С тех пор она со мной даже не здоровается. Наверное, считает меня бессердечной.
Хотя правда была совсем другой.
До нашей свадьбы Лёня жил с отцом. Матери у него не было — она умерла, когда ему исполнилось двадцать. И с тех пор отец полностью сел ему на шею.
Он ни дня не работал, всё время жаловался на «больное сердце», «нервы» и «астму». При этом курил без остановки, выпивал регулярно и активно бегал по соседкам — очень даже бодро для «больного».
Когда мы поженились, я сразу поставила условие: жить будем отдельно.
Лёня боялся бросать отца одного, поэтому мы взяли однокомнатную квартиру в ипотеку в соседнем подъезде.
Спокойная жизнь длилась ровно месяц. Потом Пётр Сергеевич начал заходить «на чай». Затем — на ужин. Потом стал оставаться на ночь, потому что «поздно идти, а голова кружится».
Через полгода он фактически переехал к нам.
Спал на раскладушке на кухне, но это не мешало ему командовать, как начальнику:
— Олена, суп пересолен!
— Олена, рубашки плохо выглажены!
— Олена, что за пыль на телевизоре?
При этом сам он палец о палец не ударил. Сидел целыми днями, смотрел сериалы и ждал, когда его накормят.
Я терпела три года. А потом сказала:
— Всё. Либо он, либо я.
Лёня выбрал меня. Но чувство вины осталось — и отец этим активно пользовался. То «сердце схватит», то «давление скачет», то «совсем ослаб без домашней еды».
— Олена, ты где? — Лёня заглянул в комнату. — Папа чай просит.
— Я опаздываю на работу, — ответила я.
— Ну сделай быстренько, пожалуйста… Он правда плохо выглядит…
«Интересно, сколько он вчера выпил у Михайловича?» — подумала я. По красным глазам и трясущимся рукам — прилично.
Я зашла на кухню. Пётр Сергеевич сидел за столом, будто хозяин квартиры. В грязной футболке, небритый, с запахом перегара.
— Чайку бы, — буркнул он, не глядя на меня. — И бутербродов с сыром.
— Чайник на плите, хлеб в хлебнице, сыр в холодильнике, — сказала я, надевая туфли.
— Ты издеваешься? — возмутился он. — Человеку плохо, а ты…
— Пётр Сергеевич, у вас руки и ноги на месте? — спокойно спросила я. — Значит, справитесь сами.
Он тут же посмотрел на сына:
— Сын, ты слышишь, как она со мной разговаривает? С родным отцом!
Вот тут я не выдержала. Достала телефон, нашла запись и включила.
Из динамика раздался пьяный голос свёкра:
— Она ещё на улице окажется, вот увидишь, Михайлович! Я её выживу, как свою покойную жену выжил… Та тоже умной себя считала.
— А Лёнька мой — тряпка. Что скажу — то и сделает. Я его всю жизнь доить буду…
Лёня побледнел.
— Это… это не я, — пробормотал Пётр Сергеевич. — Монтаж какой-то…
Я включила следующую запись. Потом ещё одну. И ещё.
У меня их было около двадцати — все за последние полгода.
Он в пьяном виде наговорил столько, что хватило бы на отдельную книгу: и про меня, и про соседей, и про «планы поставить меня на место».
— Я просто был не в себе… — попытался оправдаться он. — Сын, ну что ты её слушаешь?
— Убирайтесь из нашего дома, — тихо сказал Лёня.
— Что?
— Уходите. И больше не приходите.
— Ты родного отца выгоняешь?! — повысил голос тот.
— Родной отец не говорит, что «выжил» мать! — закричал Лёня. — Уходи!
Свёкор отступил к двери. На пороге обернулся:
— Вы ещё пожалеете…
— Угрожаете? — я снова включила запись. — Повторите, пожалуйста.
Он хлопнул дверью так, что с полки слетела сахарница.
Мы молчали. Лёня сидел, закрыв лицо руками. Я обняла его:
— Прости… Я не хотела, чтобы ты так узнал.
— Он… выгнал маму… — шептал он. — А я думал, она сама ушла…
Через месяц мы продали квартиру. Взяли двушку в новом районе, сменили номера и никому не сообщили адрес.
Сначала Лёня сильно переживал, хотел ездить к отцу. Я не позволяла — взрослый человек, справится.
Однажды я встретила Валентину Павловну.
— Как там Пётр Сергеевич? — спросила я.
— Да прекрасно! — фыркнула она. — Работает грузчиком. Говорит, здоровье улучшилось. Такие мешки таскает — молодым не снилось!
Вечером я рассказала это Лёне. Он усмехнулся:
— Вот это да… тридцать лет болел — и вдруг выздоровел…
Прошло два года. У нас новая квартира, растёт дочка. Лёня больше не переживает за отца.
Я понимаю — рана осталась. Возможно, навсегда.
Но мы справимся.
А он… пусть отвечает за свою жизнь сам. Как постелил — так и будет жить.
