Каждую субботу утром на кухне раздавался шорох плотных пластиковых пакетов. Эдуард распаковывал покупки с такой подчеркнутой осторожностью и важностью, словно привез из магазина не обычные продукты из супермаркета районного центра, а секретный груз особой государственной значимости.
Покупки он раскладывал по своим правилам, одну за другой: две палки полусухой колбасы в вакуумной упаковке, кусок твердого сыра с большими круглыми дырками, пачку импортного кофе в золотистой фольге, желтые бананы и шесть баночек йогурта с вишневым вкусом. С тихим стуком все это отправлялось на верхнюю полку вместительного холодильника. Именно там три года назад появилась полоска малярного скотча, на которой синей краской была выведена крупная буква «Э».
Марфа Васильевна сидела на привычном месте возле подоконника. Рядом с ней в глиняном горшке пышно разрослась герань с коралловыми цветами. Ее тонкие, почти прозрачные пальцы, искривленные выступающими суставами, обхватывали старую кружку со сколотым краем. Внутри была горячая вода, для легкого аромата в нее опустили высушенный лист смородины. На деревянной дощечке перед пожилой женщиной лежала круглая картофелина, сваренная в мундире, и кусочек черного хлеба.
На покупки зятя она даже не взглянула. Не обратила внимания ни на колбасу, ни на связку бананов. Ее ясные, хотя и поблекшие с возрастом голубые глаза были устремлены вдаль, за реку, где над верхушками лиственниц уже кружили первые осенние галки.
— Оксана! — позвал Эдуард в сторону сеней, даже не повернув головы. В его голосе слышалась сухость и привычная придирчивость. — Я купил творог с жирностью два процента, как ты просила. Годен до среды, поэтому съешь его первой. Только на нижнюю полку не ставь, там постоянно сыро из-за бабушкиных банок.
Оксана, тридцатичетырехлетняя дочь Марфы Васильевны, тихонько вошла на кухню. Высокая женщина с немного сутулыми плечами и мягким, постоянно виноватым выражением лица поспешно взяла творог, стараясь не встречаться глазами с матерью.
— Спасибо, Эдик… Хорошо, съем. Тебе чаю налить?
— Налей. Только сахар возьми наш, из синей банки. Бабка вчера опять высыпала в сахарницу свой кусковой сахар. Он весь слипся, и нормально размешать его в чашке невозможно.
Марфа Васильевна оставалась неподвижной. На ее сухом, строгом лице, сохранившем выражение бывшей учительницы, не дрогнул ни один мускул. Она неторопливо поднесла кружку ко рту, отпила совсем немного и осторожно смахнула пальцем крошку с картофельной кожуры.
Такой порядок Эдуард установил три года назад, примерно через два года после свадьбы с тихой Оксаной. Тогда он и перебрался в просторный дом Марфы Васильевны, стоявший на высоком берегу реки.
Этот дом тридцать пять лет назад построил покойный муж Марфы, Степан Лукич, которого во всей округе считали лучшим плотником. Деревянные стены пахли смолой, потолки поднимались почти на три метра, а внутри располагались пять больших комнат. Дом украшало резное крыльцо, русская печь соединялась с голландкой, а в просторной горнице были широкие окна, выходившие на речную излучину.
Степана Лукича не стало десять лет назад. Он оставил супруге крепкое хозяйство и половину дома, которая по закону принадлежала ей, а вторую половину завещал единственной дочери, появившейся у них в поздние годы.
Когда Оксана привела в родительский дом Эдика, приезжего мужчину, работавшего снабженцем на пилораме, Марфа Васильевна не стала возражать. Она встретила молодых домашними пирогами и отдала им две лучшие комнаты, из окон которых открывался вид на реку.
«Живите, детки. Дом у нас большой, места хватит всем».
Но у Эдика было собственное представление о семейной жизни, основанное прежде всего на строгом подсчете доходов и расходов.
Спустя два года он решил проверить, сколько денег уходит на коммунальные услуги, электричество и дрова, после чего пришел к выводу, что теща живет слишком расточительно. Пенсия Марфы Васильевны, всю жизнь проработавшей сельской учительницей русского языка и литературы, была небольшой. На эти деньги пожилая женщина покупала дрова, оплачивала электричество, приобретала крупы, спички и растительное масло. Иногда она заказывала у соседского мальчишки свежую рыбу, которую тот ловил на речном перекате.
— Мы что, благотворительная организация? — заявил тогда Эдуард жене за закрытой дверью спальни, хотя говорил так громко, что его прекрасно слышали в остальных комнатах. — Ты в амбулатории получаешь сущие копейки, я на пилораме спину гну. И с какой стати мы должны обеспечивать твою мать деликатесами? Вчера она без спроса отрезала мой сервелат! Два куска! Это сколько денег выброшено на ветер! С сегодняшнего дня у нас раздельный бюджет. Мы покупаем продукты для себя, она — для себя. Все по-европейски. Каждый обеспечивает собственный рот.
Оксана в тот вечер проплакала почти до утра. Она пыталась возражать, убеждала мужа одуматься и напоминала ему о том, что он предпочитал не замечать.
— Эдик, как ты можешь так говорить? Это ведь ее дом! Мама пустила нас сюда, не берет с нас ни копейки за проживание, да еще и весь огород сама обрабатывает… Если бы не она, нам пришлось бы снимать какую-нибудь тесную квартиру в районном центре и отдавать за нее половину зарплаты!
— Да половина дома и так принадлежит тебе! — резко ответил зять, все больше распаляясь от собственной правоты. — По закону ты здесь хозяйка. А огород… Подумаешь, накопала ведро картошки! Я забор ей починил? Починил. Крыльцо олифой покрыл? Покрыл. Так что мы в расчете. Учись считать деньги, Оксана. Сейчас другие времена, все живут по рыночным правилам.
Уже на следующий день на полках холодильника появилась малярная лента с обозначениями. А еще через месяц Эдуард привез из районного центра блестящий навесной замок. Вооружившись шуруповертом, он прикрепил петли к дверце среднего кухонного шкафчика и запер его.
Внутри оказались продукты, которые Эдуард считал исключительно своими: кофе, шоколадное печенье, дорогие макароны из твердых сортов пшеницы, баночки с красной рыбой и тушенка высшего сорта. Ключ от замка он пристроил к связке, на которой уже висели ключи от его автомобиля.
Когда о новом порядке узнали жители всей деревни, многие были поражены до глубины души. Женщины, собиравшиеся возле автолавки, возмущенно плевались и не скрывали своего негодования.
— Тьфу ты, чужак жадный! Даже родную тещу на части поделил! Да Степан Лукич, кабы увидел такое, из могилы поднялся бы и отходил его жердиной по спине!
Однако Марфа Васильевна не желала присоединяться к сельским сплетням. Когда соседки начинали вздыхать и выражать ей сочувствие, она отвечала спокойно, чуть холодновато:
— Молодым виднее, Прасковья. У них теперь собственная семья, свои правила. Я ведь не голодаю. Бог хлебом не обижает, и на том спасибо.
Она ни разу не попрекнула зятя его поведением. Не позволила себе сказать дочери ни одного горького слова.
По вечерам, когда Эдуард с удовольствием уплетал жареную свинину с овощами, а по всей избе распространялся аппетитный запах чеснока и перца, Марфа Васильевна готовила себе жидкую овсяную кашу на воде или запекала в золе пару картофелин. Пока зять наслаждался дорогим зерновым кофе, громко прихлебывая из фарфоровой чашки, пожилая женщина заваривала себе сушеный зверобой с душицей.
Лишь однажды Оксана решилась на маленькую хитрость. Дождавшись, когда муж отправится в гараж, она украдкой принесла матери в комнату тарелку с куском запеченной курицы. Марфа Васильевна посмотрела на испуганное лицо дочери, тихо покачала головой и накрыла угощение чистым рушником.
— Забери, Оксанушка. Не нужно. Я уже сыта. А тебе с ним еще жить. Не заставляй мужа грешить, воруя у самого себя.
Оксана не выдержала, разрыдалась и выбежала из комнаты. Марфа Васильевна же подошла к книжному шкафу, вынула старую общую тетрадь в коленкоровом переплете и долго выводила на ее страницах ровные строки своим красивым учительским почерком.
Так пролетели три года.
Эдуард окончательно уверовал в собственную правоту и почувствовал себя полноправным хозяином положения. Он уже строил планы на время после смерти старухи. Здоровье Марфы Васильевны в последние месяцы заметно ухудшилось: она все чаще прижимала руку к левой стороне груди, подолгу сидела на крыльце и смотрела на реку. Зять рассчитывал, что после ее ухода они с Оксаной избавятся от старой русской печи, вынесут дедовские книжные шкафы, обошьют стены сайдингом и устроят в доме гостевой приют для приезжих рыбаков. Место ведь замечательное: высокий берег, неподалеку сосновый бор, а река чистая, словно слеза.
В последних числах октября, когда первый легкий снег укрыл подмерзшую бруснику в палисаднике, Марфа Васильевна не появилась утром к чаю.
Оксана заглянула в комнату матери и вскрикнула. Пожилая учительница лежала на узкой кровати под лоскутным одеялом, сложив руки на груди. Лицо ее было умиротворенным и светлым, словно она просто прилегла отдохнуть после долгого, непростого урока. Сердце остановилось на рассвете, тихо, без мучений.
Провожать Марфу Васильевну в последний путь пришла вся деревня.
На похороны приехали и ее бывшие ученики: кто-то добрался из столицы республики, другие прибыли из соседних районов. Люди привезли охапки свежих хризантем и венки из сосновых веток. Вспоминали ее с искренней теплотой. Рассказывали, как в девяностые годы, несмотря на задержки зарплаты, Васильевна продолжала вести литературный кружок, покупала на собственные скромные деньги тетради и книги для детей-сирот, а также спасала сельскую библиотеку, когда старый клуб собирались снести.
Эдуард на похоронах держался чинно. В черной куртке, с подобающим скорбным выражением лица, он принимал соболезнования и молча кивал. Но время от времени его взгляд задерживался на крепких лиственничных венцах дома, и в голове крутилась одна мысль: «Теперь заживем. Теперь я здесь полноправный хозяин».
Уже на девятый день после поминок Эдуард принялся распоряжаться в доме так, будто давно ждал этого момента. Он снял навесной замок со шкафчика, с показным презрением отправил его в мусорное ведро и обратился к жене, которая все еще не переставала плакать.
— Хватит уже разводить сырость, Оксана. Человек прожил свой век, слава богу, семьдесят два года. Завтра вызову оценщика. Нужно оформлять наследство, чтобы вторая половина дома перешла к тебе. А весной начнем капитальную перестройку. Я уже договорился с мужиками с пилорамы: за два дня разберем печь, потом привезем свежий брус.
— Не торопись ты, Эдик, — всхлипнула Оксана. — Подожди хотя бы до сорокового дня… Мне все еще кажется, будто мама ходит по дому.
— Мертвым — свое, живым нужно дальше жить! — отрезал зять.
А спустя неделю в дверь постучали.
На пороге стояла строгая женщина немолодого возраста в пальто цвета мокрого асфальта. Это была нотариус из районного центра, которую в округе знали и уважали за честность и неподкупность. За ее спиной неловко переминалась с ноги на ногу Анна Григорьевна, заведующая сельской библиотекой. Седовласая интеллигентная женщина в вязаном берете уже сорок лет ютилась вместе с книжным фондом в крошечной холодной пристройке при администрации.
— Здравствуйте, — удивленно произнес Эдуард, пропуская посетительниц в прихожую. — Что вас привело? Мы ведь собирались обратиться к вам только через полгода. По закону на оформление наследства дается шесть месяцев…
— Добрый день, Эдуард, — сухо ответила нотариус. Она прошла в горницу, даже не сняв перчаток. — Дело в том, что Марфа Васильевна Колесова оставила закрытое завещание. В нем содержится распоряжение огласить документ наследникам и всем заинтересованным лицам сразу после ее смерти. Прошу присесть.
Оксана побледнела и опустилась на край лавки, нервно теребя платочек. Эдуард, напротив, лишь самодовольно усмехнулся. Он устроился на широком стуле, закинул ногу на ногу и хмыкнул.
— Ну, читайте. Что там еще теща выдумала? Наверняка соседке завещала парадный сервиз, а кому-нибудь другому — свою пуховую шаль.
Нотариус достала из кожаной папки плотный лист с гербовой печатью, надела очки в тонкой металлической оправе и начала читать твердым, официальным голосом:
«Я, Колесова Марфа Васильевна, находясь в здравом уме и твердой памяти, настоящим завещанием распоряжаюсь своим имуществом на случай моей смерти следующим образом… Принадлежащую мне на праве собственности одну вторую долю жилого бревенчатого дома общей площадью сто сорок два квадратных метра, а также земельный участок, относящийся к указанной доле…»
Эдуард довольно прищурился, ожидая услышать имя супруги.
Но нотариус продолжила:
«…завещаю в собственность муниципального образования для последующей передачи на баланс учреждения культуры „Сельская общедоступная библиотека“. Назначение имущества — организация общественной читальни, детского литературного клуба и мемориального уголка народного просвещения».
В горнице воцарилась такая тишина, что из-за печи донесся даже едва различимый шорох старого сверчка.
Эдуард застыл на месте. Улыбка перекосилась и исчезла с его лица, обнажив крепко стиснутые зубы. Кожа под глазами посерела, рот приоткрылся, словно ему внезапно стало нечем дышать. Нога, до этого небрежно лежавшая поверх другой, дернулась и с глухим ударом опустилась на дощатый пол.
— Ч-что?.. — выдавил он, вцепившись пальцами в край стола. — Какая еще библиотека?! Вы в своем уме?! Это жилой дом! Она не имела права так поступить! Старая карга совсем из ума выжила! Мы будем оспаривать завещание! Подадим в суд! Она ведь была недееспособной!
Нотариус неторопливо подняла глаза поверх очков. В ее взгляде было столько холодного презрения, что Эдуард запнулся и замолчал.
— Потише, гражданин, — отчеканила она. — Марфа Васильевна составляла завещание в присутствии двух свидетелей. Кроме того, она прошла полное медицинское освидетельствование у главного психиатра районной больницы. Заключение, подтверждающее ее абсолютное психическое здоровье, находится в материалах дела. Документ оформлен безупречно. Но это еще не все. Здесь есть личное послание Марфы Васильевны, адресованное вам и вашей супруге. Хотите его услышать?
Оксана сидела неподвижно, словно лишилась сил, закрыв лицо ладонями. Нотариус развернула сложенный вдвое листок, вырванный из той самой школьной тетради в коленкоровом переплете, и прочла написанное.
«Дорогая моя доченька Оксана! Прости меня, если сумеешь. Половину дома я отдаю книгам и людям, потому что знаю: ты позволила бы чужой жадности уничтожить то, что создавалось годами. Ты согласилась с тем, что в собственном доме мать должна жить на хлебе и воде. Ты промолчала, когда на добро навешивали замки. Я не держу на тебя зла, дочка. Ты слабая, а слабость нередко соседствует с предательством. Живи в своей половине так, как считаешь нужным.
А тебе, зять Эдуард, скажу следующее. Всю свою жизнь ты оценивал людей деньгами и палками колбасы. Ты вообразил, будто маленький железный замочек на шкафу способен оградить тебя от собственной совести. Но от людского суда за замком не спрячешься. Теперь половина этого дома принадлежит всей деревне. Здесь каждый день будут звучать детские голоса, зажигаться лампы и читаться стихи. А ты будешь проходить мимо и вспоминать, сколько стоит человеческая душа».
Нотариус аккуратно сложила бумаги, поднялась со своего места и обратилась к заведующей библиотекой:
— Анна Григорьевна, ключи от главного входа и комнат, принадлежавших Марфе Васильевне, передаются вам. Завтра из районного центра приедет комиссия, чтобы составить опись помещений.
Анна Григорьевна со слезами благодарности приняла тяжелую связку ключей. Затем подошла к Оксане и осторожно положила руку ей на плечо.
— Спасибо твоей маме, Оксанушка. Ты бы только знала, как мы мучились в нашей пристройке! Крыша протекала, и редкие книги Пушкина и Некрасова приходилось складывать в тазы с водой, чтобы они не намокли окончательно. Детям даже сесть было негде. Святой женщиной была Марфа Васильевна. Память о ней никогда не исчезнет.
Посетительницы ушли.
В просторной горнице постепенно сгущались сумерки.
Эдуард сидел на стуле, ссутулившись так, словно из его крепкого тела вынули позвоночник. Руки мелко дрожали.
Половина дома! Да еще и лучшая половина — с выходом на террасу и высокими окнами, из которых открывался вид на реку. Он уже представлял себе состоятельных туристов, приезжающих на отдых, и легкий доход, который должен был приносить гостевой дом. И все это теперь досталось другим. Навсегда. Он не сможет продать дом целиком, сдать его полностью или снести старую печь по своему желанию. Теперь по двору ежедневно будут ходить сельские дети, учителя и пожилые люди. Каждый встречный взгляд будет напоминать ему о случившемся. Вся округа станет показывать на него пальцем: «Вон тот самый Эдик, который прятал от тещи колбасу, а она в итоге заставила его увидеть собственную подлость!»
— Тварь… — прохрипел он в пустоту, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — Старая мстительная тварь… Все назло сделала! Специально, чтобы мне отомстить!
В тишине внезапно раздался короткий, звонкий звук пощечины.
Эдуард резко поднял голову. Перед ним стояла Оксана. Впервые за пять лет их совместной жизни ее обычно мягкое, покладистое лицо не выражало ни страха, ни привычной вины. В глазах горел незнакомый, жесткий огонь, а щеки пылали от слез.
— Замолчи, Эдик, — произнесла она негромко, но с такой решимостью, что даже здоровый мужчина невольно вжался в спинку стула. — Замолчи и больше никогда не смей произносить ее имя своим грязным ртом.
Она подошла к окну и распахнула его настежь, впуская в затхлую комнату морозный, свежий воздух северной осени.
— Мама не мстила нам. Она нас спасла. Меня — от слепоты, а тебя… тебя уже никто не спасет. Завтра же собирай свои вещи, Эдик. Забирай свою колбасу, вытащи из мусорного ведра свой замочек и убирайся отсюда. Свою половину дома я с тобой делить не собираюсь. Будем разводиться.
После этих слов она отвернулась от мужа и стала смотреть на темную речную гладь, над которой в морозном воздухе уже зажигались первые огни деревенских домов.
Эдуард открыл рот. По привычке ему хотелось выкрикнуть что-нибудь оскорбительное, ударить кулаком по столу, запугать жену и заставить ее подчиниться. Но горло внезапно сдавило судорогой. Язык словно одеревенел, стал тяжелым и непослушным. Он посмотрел на пустую кружку тещи, оставленную на подоконнике, затем перевел взгляд на цветущую коралловую герань. И в этот момент с ужасом осознал, что проиграл окончательно. Вернуть прежнее положение уже не получится.
Старая учительница преподала ему главный урок в его никчемной жизни — последний, после которого пересдачи не будет. Исправить полученную оценку в этом журнале уже невозможно.
