Лёшка Тарасов давно привык жить один и уверял, что такая жизнь его полностью устраивает. Во всяком случае, именно это он постоянно повторял и самому себе, и матери, которая непременно звонила по воскресеньям и каждый разговор начинала одинаково:
— Лёш, ну когда уже?
То же самое он объяснял Серёге Кулакову — своему единственному близкому приятелю. Примерно раз в месяц тот вытаскивал Лёшку в небольшой бар выпить пива и поговорить о женщинах.
— Да хорошо мне так, — отвечал Лёшка.
И в этих словах не слышалось ни скрытой печали, ни желания кому-то что-то доказать. Просто одиночество давно стало для него привычным состоянием, таким же естественным, как крепкий чёрный чай без единой ложки сахара.
— Нормально мне, мам. Не тормоши ты меня.
Тридцать четыре года — в небольшом провинциальном городке возраст почти критический для неженатого мужчины. Здесь семьи создавали рано: кто-то сразу после армии, кто-то после окончания техникума, а кто-то после выпускного, когда выяснялось, что девушка беременна и её отец приходил проводить серьёзный разговор.
К тридцати годам большинство местных мужчин уже обзаводились двумя, а то и тремя детьми, кредитом за жильё, подержанной машиной во дворе и тёщей, регулярно приезжавшей на выходные с сумками домашних солений.
А Лёшка всё оставался один.
Жил он в небольшой однокомнатной квартире на третьем этаже обычной панельной пятиэтажки. Раньше компанию ему составлял кот Тимофей… Хотя теперь уже нет. Тимофея не стало прошлой весной. Старый кот прожил семнадцать лет и умер от возраста. После его смерти в квартире сделалось ещё тише.
Работал Лёшка автослесарем в мастерской на окраине города. Ремонтировал практически всё, что загоняли в бокс: от стареньких отечественных машин до современных иномарок. В своём деле он разбирался превосходно. Про его золотые руки знали и постоянные клиенты, и коллеги.
Внешностью Лёшка ничем особенно не выделялся. Высокий, немного нескладный, постоянно сутулившийся, с крупными ладонями и негромким голосом. Лицо такое, которое случайный человек через час уже вряд ли вспомнит: нос слегка искривлён, тяжеловатый подбородок, внимательные серые глаза. Щурился он почти постоянно — так обычно смотрят люди, привыкшие замечать мельчайшие детали.
Русые волосы Лёшка стриг самостоятельно машинкой примерно раз в три недели. Становился перед зеркалом над раковиной и за несколько минут приводил голову в порядок.
Нельзя сказать, что женщины совсем его не замечали. Кассирша Надя из ближайшего продуктового магазина почему-то всегда улыбалась ему заметно приветливее, чем остальным покупателям. Марина из бухгалтерии дважды приглашала Лёшку на свой день рождения. Он оба раза приходил, устраивался где-нибудь с краю, почти не разговаривал, пил компот и уходил раньше остальных гостей.
Просто Лёшка искал чего-то такого, чему сам не мог подобрать точного названия.
Не пресловутой искры — в подобные вещи он вообще не особенно верил. Ему хотелось другого: однажды почувствовать, что рядом находится именно твой человек. Не «твой» в смысле принадлежности или собственности. Просто будто вы оба сделаны из одного материала.
Чтобы рядом с человеком можно было долго молчать и эта тишина не становилась тяжёлой или неловкой. Чтобы после смены можно было вернуться домой уставшим, перепачканным машинным маслом и пахнущим техническими жидкостями — и никто не встречал тебя недовольным вздохом.
Но таких женщин ему почему-то не встречалось.
А возможно, сам Лёшка просто понятия не имел, где и как их искать.
Всё изменилось одной октябрьской пятницей после работы.
Смена закончилась около половины восьмого вечера. На улице уже давно стемнело, старый фонарь возле мастерской то загорался, то начинал мерцать, а в лужах отражался тусклый свет.
По дороге домой Лёшка заехал в продуктовый магазин. Нужно было купить хлеб, сосиски и кефир. Обычный пятничный набор одинокого мужчины, почти такой же неизменный, как расписание поездов.
С неба моросил противный мелкий дождь. Не настоящий ливень, от которого можно спрятаться под козырьком и переждать, а бесконечная водяная пыль. Она словно висела в воздухе и постепенно пропитывала одежду насквозь.
Возле входа в магазин, почти вплотную к мусорной урне, стояла картонная коробка.
Самая обычная, из-под бананов. Картон успел промокнуть, края размякли и начали расползаться.
Лёшка прошёл мимо.
Сделал ещё несколько шагов.
Остановился.
Постоял немного и всё-таки вернулся.
Наклонился над коробкой и заглянул внутрь.
Там оказался котёнок.
Совсем крошечный — на вид недель шесть или семь. Серенький, полосатый, с белоснежной грудкой и такими же белыми кончиками лап, будто кто-то специально натянул на него четыре маленьких носочка.
Котёнок прижал уши к голове и крепко зажмурился. Шёрстка насквозь промокла, а сам малыш дрожал настолько сильно, что вместе с ним едва заметно подрагивали размокшие стенки коробки.
Но самое странное — он не издавал ни звука.
Не пищал.
Не мяукал.
Не пытался позвать людей.
Просто сидел в мокрой картонке и трясся от холода, словно за свою короткую жизнь уже успел понять одну неприятную вещь: сколько ни кричи, всё равно никто не придёт.
Возле котёнка лежал клочок бумаги. Дождь почти размыл чернила, однако надпись ещё можно было разобрать:
«Пожалуйста, заберите. Мы больше не можем его держать».
Котёнок приоткрыл один глаз. Ярко-зелёный, почти изумрудный — удивительно насыщенного цвета для такого маленького существа. Он посмотрел прямо на Лёшку. В этом взгляде не было ни просьбы о спасении, ни надежды. Скорее какое-то безропотное согласие с происходящим: значит, всё будет именно так. Ну и пусть.
— Ёлки-палки, — пробормотал Лёшка.
Он так и остался стоять возле размокшей коробки, раздумывая, что делать дальше. После смерти Тимофея Лёшка твёрдо решил: никаких больше животных. Никогда. Слишком тяжело потом прощаться.
Особенно после последних трёх суток жизни старого кота.
Тимофей тогда почти не вставал с подушки, отказывался от еды, а Лёшка часами сидел рядом, гладил его и шептал всякую ласковую бессмыслицу — слова, которые вряд ли сумел бы произнести, обращаясь к человеку. Те три дня словно вывернули его изнутри и оставили совершенно опустошённым.
Лёшка даже на работу тогда не пошёл. Хозяин мастерской Михалыч позвонил узнать, куда пропал сотрудник.
— Кот умирает, — коротко объяснил Лёшка.
Михалыч считался человеком суровым, однако бессердечным не был. Несколько секунд он молчал, а потом произнёс:
— Ладно. Приходи, когда сможешь.
И теперь Лёшка снова стоял перед маленьким животным и прекрасно понимал, что вот-вот совершит ту самую глупость, которую обещал себе больше никогда не делать.
— Ладно, мелкий. Поехали со мной.
Он снял куртку, осторожно завернул в неё котёнка и прижал свёрток к груди.
Малыш оказался почти ледяным.
Но живым.
Под ладонью чувствовалось частое биение крохотного сердца — быстрое, дробное, почти птичье.
Лёшка зашёл в магазин и купил кошачий корм, молоко и наполнитель для лотка. Надя на кассе заметила необычный набор и удивлённо вскинула брови.
— Тарасов, это ты чего набрал?
— Котёнка нашёл.
— Снова? Вот ведь липнут они к тебе.
Дома Лёшка тщательно растёр малыша сухим полотенцем. Потом немного подогрел молоко и налил его в небольшое блюдце.
Котёнок сунул туда мордочку и принялся лакать.
Пил отчаянно, торопливо, словно еды не видел целую вечность. Захлёбывался, смешно фыркал, разбрызгивал молоко по полу и оставлял белые капли на усах.
— Ну что, — произнёс Лёшка, наблюдая за ним. — Имя-то тебе какое придумать?
Котёнок оторвался от блюдца.
С кончиков усов стекало молоко, а зелёные глаза смотрели на нового хозяина с совершенно серьёзным выражением.
— Будешь Кузьмой. Для своих — Кузя. Если ситуация серьёзная — Кузьмич.
Малыш вдруг подал голос.
Впервые.
Мяуканье получилось коротким и хрипловатым, будто котёнок решил проверить, работает ли вообще его голос.
В квартире Кузя освоился с такой скоростью, словно всегда здесь жил.
Не прошло и недели, как он разобрался с лотком, обследовал каждый доступный угол и определился с любимым местом. Им оказался кухонный подоконник. Оттуда прекрасно просматривались двор, мусорные контейнеры и высокий тополь, на ветвях которого постоянно собирались воробьи.
Воробьёв Кузя немедленно записал в личные противники.
Стоило какой-нибудь птице опуститься на ближайшую ветку, которую кот почему-то считал собственной территорией, как он принимался яростно колотить лапой по стеклу.
Лёшка только удивлялся: как в таком маленьком тельце помещается столько упрямства и характера?
Ласковым Кузю назвать было сложно. Он не принадлежал к тем котам, которые при первой возможности забираются хозяину на колени и требуют, чтобы их гладили.
Кузя был серьёзным и деловитым.
Каждое утро ровно в шесть он начинал будить Лёшку. Запрыгивал ему на грудь и настойчиво тыкался холодным носом в подбородок.
Если хозяин не реагировал, Кузя переходил к более действенным методам.
С прикроватной тумбочки по очереди летели телефон, часы, стакан и всё остальное, что можно было столкнуть лапой. Делал он это спокойно и последовательно, без раздражения, словно опытный специалист, нажимающий нужные кнопки на панели управления.
Зато вечерами всё менялось.
Когда Лёшка устраивался на диване, Кузя обязательно приходил следом. На колени не лез — ложился рядом. Прижимался тёплым боком и начинал негромко мурлыкать.
Звук получался низким, ровным, похожим на работу маленького двигателя.
Лёшка клал ладонь на серую полосатую спину и сидел так подолгу.
И тогда квартира постепенно наполнялась уютным кошачьим урчанием. Обычная однушка на третьем этаже уже не казалась пустым жилищем одинокого мужчины.
Она снова становилась домом.
Когда мать узнала о новом питомце, сразу спросила:
— Лёш, ты опять кота завёл?
— Ну.
— Слава богу. Хоть живое существо рядом появилось. Кот — это, конечно, хорошо. Но жену он не заменит. Борщ тебе не приготовит.
— Я сам умею готовить.
— Вот именно.
Зима закончилась.
Кузя за это время заметно вырос, осмелел и окончательно почувствовал себя хозяином квартиры.
К весне от того мокрого, дрожащего комочка возле магазина почти ничего не осталось. Теперь по комнатам разгуливал крепкий, ухоженный кот с блестящей шерстью, командирским характером и повадками важного господина.
Ел строго трижды в день, спать предпочитал только на чистом, выходил прогуливаться на балкон и оттуда наблюдал за окружающим миром с таким высокомерным спокойствием, какое, наверное, доступно только котам да отставным генералам.
Лёшка и сам не заметил, насколько сильно привязался к питомцу.
Он начал разговаривать с Кузей вслух и совершенно этого не стеснялся.
Возвращался вечером из мастерской и рассказывал:
— Сегодня иномарку притащили. Коробка почти умерла, хозяин чуть не плачет. Я ему говорю: чего ты раньше времени хоронишь машину? Разберёмся. Ну и разобрались.
Кузя сидел напротив, чуть склонив голову, и с таким видом слушал хозяина, словно прекрасно понимал каждое слово.
Серёга Кулаков, впервые увидев подросшего кота, хмыкнул:
— Тарасов, да ты уже настоящий кошатник. Тебе не кот нужен, а женщина.
— Кот хотя бы не храпит.
— Зато тапочки тебе не принесёт.
— А зачем мне тапочки приносить?
Потом наступила та самая суббота.
Конец сентября, настоящее бабье лето. Солнце пригревало почти по-летнему. Большая часть листвы ещё оставалась зелёной, только на клёнах кое-где появлялись первые рыжеватые пятна, напоминавшие раннюю седину.
Лёшка вышел на балкон с кружкой горячего чая.
Кузя уже расположился на перилах.
Балкон находился на третьем этаже, и когда-то Лёшка ужасно нервничал, видя кота на узкой металлической перекладине. Но со временем привык. Кузя давно научился разгуливать по перилам с уверенностью циркового канатоходца и держался там, пожалуй, надёжнее, чем сам Лёшка стоял на земле.
Во дворе царило привычное спокойствие.
На лавочке беседовали пожилые соседки. Несколько мальчишек гоняли мяч. Возле подъезда стоял грузовик, из которого рабочие выгружали мебель. Похоже, кто-то заселялся в пустовавшую квартиру на первом этаже.
Лёшка неспешно пил чай и наблюдал, как двое грузчиков вытаскивают шкаф, затем диван и одну за другой коробки.
Он уже собирался вернуться в квартиру, когда дверь подъезда открылась и наружу вышла девушка.
Нет, Лёшка не влюбился мгновенно.
В любовь с первого взгляда он вообще не верил.
Но почему-то замер.
Даже про чай забыл.
И продолжил смотреть.
Не потому, что девушка была какой-то невероятной красавицей. Причина заключалась в другом, хотя объяснить её Лёшка не смог бы даже самому себе.
Иногда встречаешь незнакомого человека и испытываешь странное чувство узнавания. Словно когда-то уже знал его, потом надолго забыл, а теперь неожиданно вспомнил.
Девушка была невысокой, светловолосой. На ней были джинсы и клетчатая рубашка, местами испачканная краской. Волосы она собрала в хвост. По лицу было видно, что переезд успел её утомить, но держалась она сосредоточенно и уверенно.
Сначала что-то объяснила грузчикам, затем сама подошла к одной из коробок.
Подняла её.
Судя по тому, как напряглись руки, коробка была тяжёлой.
И понесла в подъезд сама.
Вот это Лёшку почему-то особенно зацепило.
Не стоит рядом, ожидая помощи. Не зовёт никого. Просто берёт то, что нужно, и делает.
Знакомое качество.
Кузя тоже внимательно наблюдал за происходящим.
И Лёшка готов был поклясться — хотя прекрасно понимал, насколько глупо это звучит, — что кот смотрит на незнакомку почти так же, как когда-то смотрел на него самого возле той мокрой коробки.
Познакомились они спустя неделю.
И устроил это знакомство, конечно же, Кузя.
Лёшка открыл балконную дверь, чтобы немного проветрить квартиру.
Кот моментально проскользнул наружу, словно только этого и ждал. Одним движением оказался на перилах.
Несколько секунд постоял.
Посмотрел вниз.
А потом прыгнул.
Прямо с третьего этажа.
У Лёшки внутри всё оборвалось.
Он рванул к перилам и перегнулся через них. Сердце будто застряло где-то возле горла, перед глазами на мгновение потемнело.
Внизу находились газон, кусты и дорожка.
Кузи нигде не было видно.
Лёшка даже обуваться нормально не стал. В тапках и домашних штанах вылетел из квартиры, почти скатился по лестнице и выбежал во двор.
Бросился к газону.
Пусто.
Заглянул под кусты.
Никого.
Проверил под припаркованными автомобилями.
Тоже пусто.
— Кузя! Кузьма! Ах ты зараза, куда делся?!
Ответа не последовало.
Лёшка обежал двор, раз десять позвал кота и наконец остановился посреди дорожки.
Внутри снова появилось то страшное ощущение, которое он уже однажды пережил с Тимофеем.
Будто что-то медленно и беззвучно обрывается.
И тут за спиной раздался женский голос:
— Это случайно не ваш?
Лёшка резко обернулся.
Возле подъезда стояла та самая девушка.
Светлые волосы собраны в хвост, на ней знакомая клетчатая рубашка.
А на руках у неё совершенно невозмутимо расположился Кузя.
Кот выглядел так, будто ничего необычного вообще не произошло.
Более того — он мурлыкал.
Да ещё как.
Громко, раскатисто, с таким удовольствием, с каким у собственного хозяина, кажется, никогда не мурлыкал.
— Кузя… — только и выдохнул Лёшка. — А он откуда…
— Ко мне в квартиру пришёл. Открываю дверь, смотрю — сидит на пороге. Потом спокойно зашёл внутрь, будто домой вернулся. Всё обнюхал, забрался на подоконник и уселся.
— Он же с третьего этажа сиганул. Я уже подумал, что разбился.
— С такой высоты кошки нередко приземляются без серьёзных последствий. У них хорошо развит рефлекс переворачивания. Но всё равно лучше проверить. Я ветеринар.
— Ветеринар, — зачем-то повторил Лёшка.
И сразу почувствовал себя полным идиотом.
Стоит перед незнакомой девушкой в тапках и домашних штанах, причёска торчит во все стороны, а собственный кот уютно устроился у неё на руках и мурлычет, словно предатель наконец нашёл себе человека получше.
— Давайте я его осмотрю, раз уж он оказался у меня, — предложила девушка. — Вдруг всё-таки лапу потянул или ушибся. Кстати, меня Катя зовут.
— Лёшка. То есть Алексей. Алексей Тарасов.
— Тогда идёмте, Алексей.
Катя развернулась и направилась к подъезду, продолжая держать Кузю на руках.
А Лёшка двинулся следом — всё в тех же тапках и домашних штанах.
Ему одновременно было ужасно неловко и почему-то невероятно хорошо.
И какое из этих двух чувств сильнее, он определить не мог.
Катина квартира ещё явно не успела стать по-настоящему жилой.
По углам стояли неразобранные коробки, на окнах отсутствовали занавески. В воздухе смешались запах свежей краски и кофе.
На столе лежал ноутбук, рядом стояла кружка и банка растворимого кофе. Тут же были сложены три книги: учебник по ветеринарной хирургии домашних животных, справочник по кошачьим болезням и «Мастер и Маргарита».
Катя положила Кузю и принялась осматривать его уверенными, быстрыми движениями.
Проверила лапы.
Потом хвост.
Осторожно прощупала рёбра и живот.
Кузя вёл себя удивительно смирно. Даже прикрыл глаза, словно происходящее его полностью устраивало.
Закончив осмотр, Катя сказала:
— Всё нормально. Переломов нет, вывихов тоже не вижу. Но на балкон вам лучше поставить защитную сетку.
— Поставлю, — сразу пообещал Лёшка.
Повисла пауза. Оба прекрасно ощущали эту странную неловкость: вроде бы всё уже сказано и пора прощаться, но ни одному почему-то не хотелось заканчивать встречу.
— Кофе будете? — наконец спросила Катя.
— Буду.
Вообще Лёшка растворимый кофе на дух не переносил. Дома всегда доставал турку и варил нормальный. Но в тот момент даже обычный растворимый напиток показался ему едва ли не самым вкусным кофе в жизни.
Они устроились на кухне. Пили кофе, а Кузя разлёгся между ними и довольно урчал. Разговор неожиданно потёк сам собой — легко и естественно, словно ручей наконец нашёл подходящее русло.
Катя рассказала, что приехала из другого города. Раньше работала ветеринаром в городской клинике, потом решила всё изменить и перебралась сюда: открылась новая ветстанция, требовались специалисты, и её пригласили.
Жила одна. Муж когда-то был, но они давно развелись. Детей не получилось. Домашних животных сейчас тоже не держала.
— У меня овчарка была. Рекс, — сказала Катя. — В прошлом году умер. Рак. Я потом месяца три вообще в себя прийти не могла.
Лёшка слушал её и вдруг понял: вот оно.
Она говорила об умершем псе почти тем же голосом, каким сам Лёшка вспоминал Тимофея. Без стыда, без попыток отмахнуться словами «это всего лишь животное». Катя понимала: потеря зверя тоже бывает настоящим горем. И переживать её — не слабость.
Оказывается, существовал ещё кто-то, кто чувствовал точно так же.
— У меня тоже кот был, — произнёс Лёшка. — Тимофей. Семнадцать лет прожил. В марте умер. Я тогда три дня даже на работу не ходил.
Катя совершенно серьёзно посмотрела на него.
— Три дня — это ещё немного.
— Знаю.
Их взгляды встретились.
Что-то между ними изменилось.
Не случилось никакой молнии или внезапной вспышки. Скорее возникло тихое, едва заметное чувство, похожее на тот момент, когда зимой приоткрываешь форточку и в тёплую комнату медленно проникает свежий запах снега.
Кузя поднял голову.
Сначала посмотрел на Лёшку, затем перевёл зелёные глаза на Катю и требовательно мяукнул.
Будто хотел сказать:
«Ну что, познакомились наконец? Теперь кормите. Между прочим, я сегодня с третьего этажа прыгал».
После этого Лёшка начал заходить к Кате.
Поначалу обязательно придумывал уважительную причину.
— Полку тебе прикрутить? Всё равно ведь понадобится.
— Ну прикрути.
Потом поводы постепенно закончились.
— Я тут мимо проходил.
Катя прищуривалась.
— Алексей, ты вообще-то этажом выше живёшь. Каким образом ты можешь проходить мимо моей квартиры?
— Ну… лестница. По лестнице шёл. Мимо.
Катя смеялась.
И всякий раз, когда Лёшка слышал этот смех, внутри словно понемногу ослабевал какой-то давний тугой узел. Он настолько привык жить с ним, что уже почти перестал замечать.
У Кати Лёшка ремонтировал буквально всё подряд.
Подтянул кран, разобрался с розеткой, наладил замок, поправил дверь, отрегулировал окно.
Его руки всегда любили работу. Но теперь в привычном занятии появился совершенно иной смысл.
Он словно не просто устранял поломки.
Он понемногу создавал пространство, где хотелось остаться.
Дом. Убежище. Место для двоих.
Катя никогда не изображала из себя кого-то другого, не кокетничала и не ходила вокруг да около. Если хотела что-нибудь спросить, спрашивала прямо.
— Тарасов, борщ готовить умеешь?
— Умею.
— Докажи.
Лёшка приготовил.
Катя попробовала несколько ложек и вынесла вердикт:
— Нормально. Только свёклу ты слишком мелко натёр.
И Лёшка совершенно не обиделся.
Потому что она сказала честно. И главное — в её улыбке не было желания задеть или высмеять. Катя принимала его таким, каким он был.
Кузя тем временем превратился в настоящего посредника между двумя квартирами.
Утром находился у Лёшки. Потом отправлялся к Кате. К вечеру возвращался обратно.
Словно ежедневно обходил свои владения и проверял:
оба здесь?
На месте?
Значит, порядок.
Когда Серёга узнал о Кате, присвистнул.
— Ну ты даёшь, Тарасов! Тихоня! Сидел молчал, а тут такое!
— А чего рассказывать было?
— А теперь?
Лёшка немного подумал.
— Теперь тоже особо нечего. Просто хорошо.
Серёга усмехнулся:
— Вот это твоё «просто хорошо», Лёха, и есть самое главное. Ты только раньше не знал, как оно называется.
Прошёл год.
Ровно двенадцать месяцев миновало с того дождливого октябрьского вечера, когда Лёшка остановился возле мокрой коробки с котёнком.
Нынешний октябрь выдался удивительно тёплым. Бабье лето никак не желало заканчиваться. Листья пылали жёлтыми, багряными и медными оттенками, в воздухе смешивались запахи яблок и лёгкого дыма.
И во всём окружающем ощущалась какая-то удивительная правильность.
Будто много лет перед тобой лежали разрозненные кусочки картинки, которые никак не хотели складываться, а теперь вдруг каждый оказался на своём месте.
Лёшка сидел на кухне.
Теперь уже не Катиной.
Их общей.
Где-то между мартом и маем произошло то, о чём они даже специально не договаривались.
Сначала Лёшка несколько раз остался ночевать. Потом принёс зубную щётку. Следом переехала любимая турка. Потом книги. Потом ещё какие-то вещи.
В конце концов стало ясно, что квартира этажом выше практически пустует, а сам Лёшка живёт здесь — на первом этаже, вместе с Катей и Кузей, среди запахов кофе, краски и домашнего тепла.
Сейчас он вертел в пальцах небольшую красную бархатную коробочку.
Купил её три дня назад в ювелирном магазине. До этого Лёшка никогда в жизни в подобные места не заходил и чувствовал себя там примерно как человек, случайно высадившийся на чужой планете.
Продавщица помогала выбирать кольцо, а Лёшка стоял возле витрины и нервничал.
Большие пальцы, привыкшие держать ключи, гайки и автомобильные детали, совершенно не понимали, что делать с этой крошечной блестящей вещицей.
Катя ещё была на работе.
Кузя сидел на столе и внимательно наблюдал за хозяином зелёными глазами.
— Ну чего смотришь? — спросил Лёшка. — Как думаешь, согласится?
Кот медленно моргнул.
Лёшка решил, что это следует считать одобрением.
Катя вернулась около семи.
Уставшая после смены, пахнущая антисептиком и собачьей шерстью.
Сбросила обувь, подняла глаза и увидела Лёшку.
В чистой рубашке.
Не в привычном домашнем свитере.
И с таким выражением лица, словно через минуту собирался прыгнуть с огромной высоты, совершенно не зная, есть ли внизу вода.
— Тарасов, ты чего такой?
— Кать…
Всё, что он мысленно репетировал последние три дня, мгновенно исчезло из головы.
Лёшка открыл коробочку.
Протянул её Кате.
Руки оставались совершенно спокойными — они у него почти никогда не дрожали.
Зато голос предательски подвёл.
— Вот. Это… Ну…
Катя посмотрела сначала на кольцо.
Потом на Лёшку.
Затем почему-то на Кузю, который в этот момент урчал с мощностью небольшого дизельного двигателя.
— Тарасов, ты сейчас меня замуж зовёшь?
— Ну… Вроде того. Да.
— А нормально, красиво сказать никак?
— Никак.
Катя ещё секунду смотрела на него.
— Ну и ладно.
Она взяла коробочку и примерила кольцо.
Оказалось чуть великовато. С размером Лёшка всё-таки промахнулся.
— Большое немного.
— Исправим.
И тут он улыбнулся.
Наверное, впервые за последние три напряжённых дня.
А может быть, вообще впервые в жизни настолько счастливо.
Катя подошла ближе, обняла его и уткнулась лицом в чистую рубашку.
Лёшка осторожно прижал её к себе.
— Дурак ты всё-таки, Тарасов. Я уже месяца три ждала.
— Прости. Торможу иногда.
— Я знаю.
Кузя спрыгнул со стола.
Прошёл между ними, потёрся сначала о ноги Лёшки, потом о Катины. Сделал вокруг них аккуратную восьмёрку, коротко мяукнул и уселся неподалёку умываться.
Вид у него был такой, будто важнейшая задача наконец выполнена и теперь можно спокойно заняться собственными делами.
Свадьбу устроили в ноябре.
Без пышного торжества.
Просто расписались, а потом собрались с близкими друзьями в небольшом кафе.
Серёга выступал свидетелем и во время застолья поднял бокал:
— За Лёху, который умудрился благодаря коту жену найти! Всё, завтра тоже завожу себе кота!
За столом рассмеялись.
Маринка из бухгалтерии весь вечер удивлённо хлопала глазами.
Приехала и Лёшкина мать.
Увидев Катю, она неожиданно расплакалась.
Не от грусти.
Это были те особенные слёзы облегчения и светлой радости, которые появляются у матери, когда она наконец понимает, что больше не нужно переживать за взрослого сына.
Она крепко обняла Катю и долго не отпускала.
Потом отстранилась, внимательно посмотрела ей в лицо и сказала:
— Хорошая ты, дочка. Настоящая. Береги его. Он у меня тихий.
Катя улыбнулась.
— Знаю. Именно за это и люблю.
А Лёшка стоял рядом и ничего не говорил.
Да и зачем?
Всё важное уже прозвучало.
Может быть, не его словами.
Маминым «хорошая ты, дочка».
Катиным смехом.
Урчанием Кузи.
Иногда молчание способно сказать гораздо больше любых речей.
Лёшка понимал это давно.
Теперь, кажется, понимали и остальные.
После свадьбы они вернулись домой и устроились вдвоём на диване.
Вернее, втроём.
Кузя, разумеется, улёгся посередине.
За окном шёл первый в этом году снег — мокрый, тяжёлый. Крупные хлопья прилипали к стеклу и оставляли на нём неровные белые пятна.
Некоторое время они молчали.
Потом Лёшка тихо произнёс:
— Кать.
— Что?
— Я иногда думаю… А если бы тогда не остановился возле той коробки? Просто прошёл бы мимо магазина и пошёл дальше. Всё ведь получилось бы совсем иначе.
Катя повернула голову.
— А как именно — иначе?
Лёшка задумался.
— Да никак. Всё осталось бы как раньше. Я один. Сосиски, кефир. Пустая квартира.
— Но ты ведь остановился.
Лёшка посмотрел на Кузю.
Кот вдруг поднял голову и широко зевнул, продемонстрировав розовую пасть и белые зубы.
Затем лениво перевернулся на другой бок, свернулся плотным клубком и прикрыл глаза. Хвост лёг поверх носа.
Через несколько секунд мурлыканье стихло.
Лёшка обнял Катю за плечи.
Она придвинулась ближе и положила голову ему на плечо.
За окном продолжал медленно падать снег.
В квартире было тихо и тепло. Пахло свежим кофе и краской. Между ними спокойно спал серый полосатый кот.
И впервые за очень долгое время Лёшке казалось, что всё вокруг находится именно там, где должно быть.
Жизнь наконец сложилась правильно.
