Анна решительно шагнула вперёд, опередила работника приюта и одним движением стащила с потёртого планшета бланки для оформления отказа.
— Хватит метаться, Кирилл. Веди меня к последнему вольеру, — резко сказала она и бросила бумаги обратно на пластиковую стойку.
— Да вы вообще меня слушаете?! — Кирилл крепче сжал связку ключей и нервно затряс ею перед Анной. — От него уже отказались! За последние полгода его возвращали трижды! В августе он прокусил фермеру плечо, в сентябре едва не содрал кожу с головы мужику на строительной базе. Псу шесть лет, и пять из них он провёл на цепи среди раскалённого металла! У него вместо нормальной головы неизвестно что!
Анна ничего не ответила. Её тяжёлые рабочие ботинки гулко стучали по бетонному полу длинного коридора. Дойдя до самого крайнего вольера, женщина остановилась, положила ладони на проржавевшие металлические прутья и наклонилась вперёд.
В дальнем углу на сырой, подгнившей соломе лежал огромный пёс. Тяжёлая голова кавказской овчарки покоилась на вытянутых передних лапах. Половины правого уха не было, от морды к шее тянулся широкий светлый шрам, а сквозь спутанную, местами свалявшуюся шерсть на боку проступали рёбра. На приближающиеся шаги собака даже не повернула головы. Потускневшие жёлтые глаза неподвижно смотрели в глухую стену.
— С самой среды он почти не реагирует на звуки вокруг, — Кирилл остановился за спиной Анны, предусмотрительно оставив между собой и клеткой пару шагов. — Из рук еду не берёт, простейшие команды игнорирует. На свалке рядом с ним жгли покрышки, его били, поэтому слух частично пропал. Возьмите лучше немецкую овчарку из третьего вольера. Молодая, управляемая, чужого человека на участок не пропустит. А этот либо сам скоро погибнет, либо через неделю придётся усыплять.
— Какой у него сейчас вес? — негромко спросила Анна, продолжая смотреть на мощный покатый загривок животного.
— Примерно сорок пять килограммов. Раньше весил почти шестьдесят. Анна Сергеевна, подумайте ещё раз. Вы одна воспитываете ребёнка. Неужели хотите привести домой животное, от которого неизвестно чего ждать?
— Позови ветеринара. Пусть оформит справку, что бешенства у собаки нет, — Анна протянула руку и забрала из пальцев Кирилла массивный металлический ключ. — А потом открой клетку.
— Я туда не войду! — Кирилл попятился, и подбородок у него заметно задрожал. — Тогда пишите расписку, что приют не отвечает, если он вас травмирует!
— Приноси.
Ключ с неприятным скрипом провернулся в старом замке. Анна навалилась на тяжёлую решётчатую дверь и толкала её до тех пор, пока та с громким металлическим скрежетом не ударилась о бетонную перегородку.
Пёс сразу насторожился и медленно приподнялся. Шерсть вдоль загривка вздыбилась, а из груди донёсся низкий протяжный рокот. От этого звука у Анны невольно перехватило дыхание. Однако назад она не отступила. Перешагнула порог, наступив на грязную солому, а затем закрыла решётку за своей спиной.
Оставшийся снаружи Кирилл выругался и поспешно побежал по коридору к служебным помещениям.
Анна двигалась предельно плавно, не делая ничего резкого. Она опустилась на холодный бетон примерно в трёх метрах от собаки, поджала ноги, положила кисти на колени ладонями вверх и неподвижно замерла. Кавказец внимательно отслеживал каждое её малейшее движение. Верхняя губа дёрнулась, открывая пожелтевшие клыки, заметно стёртые почти до дёсен. Глухое предупреждающее урчание стало ещё сильнее.
— Неделю назад кто-то взломал дверь моей мастерской, — заговорила Анна. Её голос оставался спокойным и сухим, почти лишённым эмоций. Точно таким же тоном она обычно разговаривала с заказчиками, когда осматривала повреждения на редких антикварных комодах восемнадцатого века. — Забрали мой набор немецких стамесок, сорвали с петель дубовый фасад и разломали резную филёнку. Её когда-то сделал мой отец. А потом смешали с мусором результат трёх месяцев моей работы.
Пёс едва заметно повёл ушами. Низкий рокот в его груди на мгновение оборвался.
— Уже шесть ночей нормально не сплю, — продолжила Анна, глядя в сторону повреждённого глаза собаки. — Стоит услышать за окном шаги, и мне кажется, что они вернулись. Мне не нужна ласковая собака, которая станет бегать за мячиком и приносить его обратно. Мне нужен тот, кому самому знакома боль и кто способен охранять свою территорию.
Следующие сорок минут прошли почти в абсолютной тишине. Было слышно лишь тяжёлое дыхание кавказца и мерное падение капель из неисправного крана где-то в конце коридора. Ноги Анны затекли и постепенно начали неметь. От холодного бетона её пробирало до самой спины. В какой-то момент женщина резко вдохнула и неожиданно громко чихнула.
Собака вздрогнула всем телом. Передние лапы резко рванулись вперёд, и массивный корпус переместился почти на полметра.
Анна не шелохнулась. Даже не моргнула. Она продолжала сидеть точно в прежней позе, лишь пальцы сильнее впились в колени.
Пёс остановился совсем рядом. Его морда теперь находилась всего в нескольких сантиметрах от тяжёлых ботинок женщины. Кавказец шумно втянул воздух ноздрями, изучая незнакомый запах, а затем выдохнул горячий пар прямо на кожаную обувь Анны.
— Девушка, да вы сумасшедшая, — послышался со стороны двери хрипловатый, прокуренный мужской голос.
В коридоре появился высокий мужчина в старой армейской шинели, с которой были сняты погоны. Его лицо пересекала глубокая морщина, тянувшаяся почти от переносицы к подбородку.
Анна осторожно поднялась. Затёкшие суставы сразу отозвались острой болью. Пёс в ту же секунду переместился и встал так, чтобы оказаться между женщиной и незнакомцем. Из его груди снова донёсся приглушённый рык, а морда была направлена прямо на вошедшего мужчину.
— Сергей Степанович, зайдите туда! Она же ненормальная! — выкрикнул вернувшийся Кирилл, прячась за спиной инструктора.
— Замолчи, Кирилл, — жёстко оборвал его пожилой кинолог.
Он подошёл вплотную к решётке и внимательно посмотрел на овчарку.
— Вот это да. Гранит. Всё-таки живой.
— Вы знакомы с ним? — спросила Анна и слегка приблизилась к двери.
Пёс немедленно отступил вместе с ней, прижавшись задней частью корпуса к её ногам, но взгляда с инструктора не отвёл.
— Знаком, — ответил Сергей Степанович.
Он вынул из кармана помятую сигаретную пачку, достал сигарету, однако закуривать не стал.
— Его вывели в нашем питомнике для охранной службы. Первым хозяином был егерь. Старик умер от сердечного приступа прямо во время дежурства. Гранит после этого трое суток просидел возле его тела и никого не подпускал к дому. Ни врачей, ни полицию. Потом родственники егеря продали кобеля на пункт приёма металла. Там из собаки сделали живое пугало. Его держали голодным, били металлическими прутьями, травили на местных бродяг. А когда на базе начался пожар, никто даже не вспомнил, что он сидит на цепи. Гранит сумел вырвать её вместе с сосновым столбом, но сильно обжёг бок.
— Его ещё можно обучать? — прямо спросила Анна.
— Он не необученный. Он сломанный, — отчеканил Сергей Степанович. — Вы понимаете, чем просто агрессивная собака отличается от животного с разрушенной психикой? Злой пёс защищает хозяина. А такой уничтожает всё, что воспринимает как угрозу или раздражитель. Сейчас вы для него всего лишь часть окружающей обстановки. Сделаете неправильное движение — и он бросится. Лучше согласитесь на эвтаназию. Не мучайте ни животное, ни себя.
Анна пристально посмотрела на инструктора.
— Я восстанавливаю старую дубовую мебель, которую другие считают гнильём и отправляют на свалку. Пока основа не разрушена, даже самый глубокий прожог можно убрать.
— Дерево не кусается и не умеет помнить причинённое ему зло, — резко возразил Сергей Степанович. — Если этот пёс однажды сорвётся, готовы отвечать за последствия?
Анна отвернулась от него и посмотрела на Кирилла.
— Оформляйте документы.
Через некоторое время Кирилл принёс на металлическом подносе жёсткий ошейник с длинными шипами и стальную намордную петлю.
— Наденьте хотя бы это, иначе я не отдам вам регистрационный жетон и карту прививок, — пробормотал сотрудник приюта, стараясь не встречаться с Анной глазами.
Она взяла ошейник, осмотрела его и с явным отвращением отправила в урну возле двери. Затем достала из кармана простой брезентовый поводок-восьмёрку без металлических карабинов.
— На таком вы его не поведёте, — скептически заметил Сергей Степанович, продолжавший наблюдать от входа. — Если рванёт, его силы вам не удержать.
Анна остановилась в открытом проёме вольера. Огромный пёс неподвижно стоял внутри, словно высеченный из камня.
— Гранит остался на той свалке вместе с твоей старой цепью, — громко и ясно произнесла женщина, глядя прямо в его жёлтые глаза. — Той жизни больше нет. Теперь ты Норд. Останешься здесь — через три дня тебя усыпят. Пойдёшь со мной — будешь работать на моей территории и соблюдать мои правила. Решай.
Анна повернулась к собаке спиной и направилась по коридору к выходу. Она не оглядывалась и даже не пыталась натянуть поводок.
Прошло несколько секунд.
Позади раздался тяжёлый перестук когтей по бетонному полу.
Огромный серый пёс вышел из клетки. Он быстро догнал Анну, оказался возле её правой ноги, подстроился под шаг женщины и дальше пошёл рядом, время от времени слегка задевая её бедро мощным загривком.
Кирилл буквально прижался к стене, освобождая им дорогу. Сергей Степанович ничего не сказал. Он молча смотрел им вслед до самых дверей, продолжая держать в пальцах так и не зажжённую сигарету.
На стоянке Анна открыла заднюю дверь своего старого внедорожника. Норд остановился перед машиной, несколько мгновений оценивал высоту бампера, а затем без команды легко запрыгнул в багажное отделение.
Анна закрыла дверь.
Машина остановилась возле высоких деревянных ворот на окраине посёлка. Едва Анна заглушила двигатель, дверь мастерской распахнулась и на крыльцо выбежал восьмилетний Тимофей. Куртка на мальчике была расстёгнута.
— Мама! Привезла? Покажи его! — радостно закричал он и направился к автомобилю.
— Стоять! — настолько резко крикнула Анна, что ребёнок мгновенно замер на верхней ступеньке.
Женщина быстро выбралась из машины, подошла к сыну, крепко взяла его за плечи и присела так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Пальцы сильно сжали ткань детской куртки.
— Тимофей, смотри на меня, — проговорила она, пытаясь восстановить дыхание. — В машине Норд. Это не домашний пёс. Он не знает игр. Если ты побежишь к нему, начнёшь размахивать руками или полезешь обниматься, он может тебя серьёзно травмировать. Ты меня понял?
Тимофей посмотрел на затемнённые стёкла багажника. Лицо мальчика побледнело. Он молча кивнул.
— Ближе пяти метров без меня к нему не подходишь. В вольер один никогда не заходишь. Со своего стола ничего ему не даёшь. Любое общение с Нордом — только когда я рядом. Повтори всё, что услышал.
— Не подходить близко. Не кормить. В вольер не заходить, — тихо повторил Тимофей.
— Хорошо. Теперь иди домой и закрой дверь на засов.
Анна вернулась к автомобилю, открыла замок и подняла дверь багажника. Норд неподвижно сидел в темноте, а в его глазах отражался свет дворового фонаря.
— Выходи, — приказала женщина.
Пёс спрыгнул на влажную гравийную дорожку. Анна повела его вдоль высокого деревянного ограждения в дальнюю часть участка. Накануне она собственноручно соорудила там отдельный просторный вольер из толстого бруса, поставила утеплённую будку и насыпала свежую сухую сосновую стружку.
Она завела Норда внутрь, осторожно сняла с его шеи брезентовую петлю и медленно, не поворачиваясь спиной, начала отступать к калитке.
— Теперь это твоё место, — сказала Анна и закрыла снаружи тяжёлый стальной засов. — Твоя территория — отсюда, от забора, и до самого крыльца.
Норд неторопливо обошёл вольер по периметру, тщательно обнюхивая каждый брус. После этого забрался в будку, оставил снаружи массивную голову и улёгся, положив морду на свежую стружку.
Около одиннадцати вечера Анна снова появилась во дворе. В руках она несла тяжёлую металлическую миску с горячей смесью отварной говядины, гречки и костного бульона.
Мастерская уже погрузилась в темноту. Только свет из кухонного окна немного освещал решётку вольера.
Анна приблизилась к калитке, поставила миску на деревянный настил возле специально сделанного нижнего окошка и сдвинула заслонку, протолкнув еду внутрь.
— Норд, еда, — спокойно позвала она.
Пёс появился из будки.
Несмотря на худобу и очевидный голод, он не кинулся к миске. Норд медленно приблизился, остановился примерно в полуметре от горячей пищи и посмотрел на Анну. Агрессии в жёлтых глазах не было. Лишь напряжённое безмолвное ожидание.
— Можно. Ешь, — произнесла женщина, слегка кивнув.
Только получив разрешение, Норд наклонился к миске. Он ел жадно, но удивительно аккуратно, не уронив на подстилку практически ничего.
Анна присела на корточки по другую сторону сетки. Кончики её пальцев остановились почти вплотную к металлическим ячейкам.
И неожиданно она вспомнила один день двадцатилетней давности.
Анне тогда было двенадцать. Отец привёл в мастерскую, заваленную дубовыми заготовками, шестнадцатилетнего подростка. Парень жил на улице после побега из детского дома. Его избили, он почти не разговаривал и смотрел на окружающих с недоверием. Отец не стал читать ему нравоучений и расспрашивать о прошлом. Вместо этого просто вложил в его ладонь шлифовальный инструмент, показал на повреждённый шпон старого секретера и сказал:
— Хочешь, чтобы люди начали тебя уважать, научись возвращать жизнь тому, что остальные уже выбросили.
Тот парень проработал рядом с отцом Анны целых десять лет. А потом открыл собственное дело в столице.
Анна вновь посмотрела на Норда. В свете фонаря особенно хорошо был заметен длинный шрам, пересекавший его морду. Пёс продолжал есть мясо.
— Мы с тобой оба потрёпаны жизнью, Норд, — тихо произнесла она.
Впервые за последнюю неделю в её голосе исчезла привычная металлическая твёрдость.
— Но этот дом мы с тобой ещё сумеем защитить.
Норд тщательно вылизал миску, не оставив внутри ничего. Затем поднял массивную голову и несколько секунд прямо смотрел Анне в глаза. Из его груди вырвался короткий глухой звук, больше похожий на тяжёлый вздох.
После этого пёс развернулся, скрылся в глубине утеплённой будки и улёгся там так, чтобы морда оставалась направленной в сторону калитки.
Свой новый рубеж он уже начал охранять.
