— Забирай своего пса, Петрович, пока я его сам куда-нибудь не отвёл! — Геннадий стоял возле соседского забора, удерживая на верёвке крупную немецкую овчарку. Лицо мужчины покраснело — то ли от раздражения, то ли от неловкости из-за того, что он вообще способен так сердиться на животное.
Граф сидел возле его ног, чуть склонив набок массивную умную голову. На Геннадия он смотрел снизу вверх совершенно спокойно, без злости и обиды, словно понимал: человек сейчас говорит то, о чём потом сам пожалеет.
Алексей Петрович Дёмин, которого все вокруг звали просто Петровичем, вышел на крыльцо и вытер руки старой ветошью. Невысокий, худощавый мужчина с привычно прищуренными глазами посмотрел сначала на соседа, затем на собаку.
— Чего раскричался на всю деревню?
— Всё, не могу я больше с ним! Целую неделю терплю. Забирай обратно!
Петрович не ответил сразу. Его взгляд остановился на Графе.
Увидев прежнего хозяина, овчарка поднялась и один раз коротко, глухо гавкнула. Радости в этом звуке почти не было. Скорее казалось, что пёс сообщает: «Вот видишь. Я ведь знал, что ничего не получится».
— Заходи, — наконец произнёс Петрович. — Расскажешь, что произошло.
А началась эта история ровно неделю назад.
Граф прожил у Петровича восемь лет. Когда-то Алексей Петрович взял его совсем маленьким щенком из питомника. Овчарка была породистой, серьёзной, с выразительной чёрной маской на морде. Имя Граф появилось почти сразу: даже щенком пёс держался с таким достоинством, будто кормить его следовало исключительно из серебряной миски.
Все восемь лет они жили вдвоём в небольшой деревне. Петрович давно овдовел, вышел на пенсию, а прежде много лет работал механиком. Дети жили далеко. Обычно звонили отцу по воскресеньям, а приезжали чаще всего на новогодние праздники.
Поэтому Граф давно стал для хозяина гораздо большим, чем просто собакой. Он был товарищем, молчаливым собеседником и порой единственной причиной подниматься утром с постели зимой, когда снегом заметало окна.
Но в мае здоровье Петровича резко ухудшилось. Начались проблемы с давлением, появились сильные отёки.
Пришедшая фельдшер покачала головой:
— Тебе надо ложиться в больницу. И не на несколько дней. Минимум на месяц.
Первое, о чём спросил Петрович, было вовсе не собственное здоровье.
— А Графа куда?
Оставить собаку практически не с кем.
Из подходящих людей оставался Геннадий — мужчина сорока пяти лет, поселившийся через два дома совсем недавно. Он перебрался сюда, купил дом и начал ремонт. Жена пока оставалась в городе, поэтому Геннадий жил один.
Вечером Петрович пришёл к нему.
— Ген, меня в больницу кладут. Надолго. Сможешь за Графом присмотреть? Пёс он послушный, команды знает. Ложусь я ещё не прямо сейчас, поэтому хочу заранее оставить его у тебя. Пока я рядом, пусть понемногу привыкает жить без меня.
Геннадий никогда прежде собак не держал.
Но отказать соседу в деревне оказалось не так просто. Это означало не просто произнести «нет», а фактически оставить человека один на один с его проблемой.
Поэтому Геннадий нехотя согласился:
— Ладно. Веди своего Графа.
Первые сутки прошли настолько спокойно, что мужчина даже удивился собственным опасениям.
Овчарка тихо лежала на подстилке, ела из своей миски, никаких проблем не создавала.
Геннадий даже подумал: «И чего я боялся?»
На второй день всё изменилось.
Граф добрался до мешка с цементом.
Геннадий оставил собаку на веранде, а когда вернулся, помещение было практически не узнать. Серая пыль покрывала пол, стены и даже занавески.
В самом центре этого безобразия сидел Граф.
Шерсть овчарки тоже оказалась припорошена цементом, поэтому пёс напоминал какое-то странное привидение.
На третий день он решил заняться благоустройством участка.
Именно на том месте, где Геннадий собирался посадить картофель, появилась огромная яма глубиной почти по колено.
Граф стоял возле неё, высунув язык, и выглядел при этом настолько довольным собой, словно не испортил грядку, а выполнил чрезвычайно важную работу.
Четвёртая ночь оказалась ещё веселее.
Примерно с двух часов Граф начал лаять.
Сначала на ворон.
Потом на кота.
Затем, кажется, на собственную тень и ветер.
Причём лаял он не непрерывно, а размеренно, выдерживая паузы, будто переговаривался с каким-то невидимым собеседником.
Продолжалось это почти до пяти утра.
Геннадий не сомкнул глаз.
На пятый день со стола исчез большой кусок варёной свинины, которую хозяин приготовил себе сразу на три дня.
От мяса не осталось ничего.
Тарелка была вылизана настолько тщательно, что буквально блестела.
Граф в это время лежал возле порога с закрытыми глазами, всеми силами изображая глубокий сон.
Только кончик хвоста время от времени предательски шевелился.
На шестые сутки Геннадий решил, что понял причину собачьих выходок.
Наверное, овчарке просто не хватало движения.
Он взял поводок и отправился с Графом к реке.
Возле воды пёс внезапно рванул вперёд с такой силой, что поводок выскользнул из руки Геннадия.
Граф с разбега влетел в реку, поплыл, затем выбрался на берег и совершенно счастливый, мокрый и грязный бросился обратно к человеку.
Через мгновение Геннадий уже стоял весь в брызгах и тине.
На этом его терпение закончилось.
На седьмой день он привёл Графа обратно к Петровичу.
Алексей Петрович сидел на табурете и спокойно слушал рассказ соседа.
— Значит, цементный мешок порвал? Ямы копает? По ночам лает? — перечислил он.
На лице старика улыбки не было, однако глаза подозрительно сузились.
Потом Петрович спросил:
— А ты с ним хоть разговаривал?
Геннадий растерянно посмотрел на соседа.
— Это как?
— Обыкновенно. Рядом садился? За ухом чесал? Рассказывал ему, чем занимаешься, куда собираешься? Он привык, что я каждый день с ним разговариваю. Ему одной миски с едой мало. Ему человек рядом нужен. Общаться с ним надо.
Геннадий замолчал.
И только теперь понял, что за всю эту неделю действительно ни разу не сказал собаке ничего доброго.
Граф слышал от него исключительно:
«Нельзя».
«Фу».
«Пошёл».
Геннадий исправно насыпал корм, наливал воду и выводил пса гулять. Но делал всё это словно выполнял неприятную обязанность.
А просто присесть возле овчарки, погладить её или поговорить даже не подумал.
Да и когда было? Ремонт, хозяйство, бесконечные дела…
— Ладно, Петрович. Извини. Видимо, это просто не моё.
Алексей Петрович кивнул.
— Не переживай, Ген. И на том спасибо, что целую неделю выдержал.
Геннадий тоже кивнул и отправился к себе.
Назад он шёл, ни разу не обернувшись.
Внутри было облегчение.
Но вместе с ним появилось ещё какое-то неприятное чувство — маленькое и острое, будто под рёбрами застряла заноза.
Дома его встретила непривычная тишина.
Больше не было слышно, как когти постукивают по полу.
Никто не сопел в сенях.
Не раздавалось низкое протяжное «бу-у-у-ф», которым Граф обычно реагировал на любой подозрительный шорох.
«И прекрасно, — сказал себе Геннадий. — Наконец опять будет порядок».
Он спокойно поужинал.
Посидел перед телевизором.
Выключил его и отправился спать.
Только заснуть почему-то не получилось.
И мешал ему теперь вовсе не шум.
Наоборот — тишина.
В ней особенно отчётливо тикали часы, поскрипывала крыша и где-то за стеной возилась мышь.
И тут Геннадий вспомнил утро.
Ещё до того, как он повёл Графа к Петровичу, овчарка подошла к нему, осторожно ткнулась влажным носом в ладонь и подняла глаза.
Сейчас Геннадию казалось, будто пёс тогда спрашивал: «Ну что? Может, сегодня всё-таки подружимся?»
А он отдёрнул руку.
И только бросил:
— Пошли, отведу тебя.
Геннадий перевернулся на спину и уставился в темноту.
— Дурак ты, Ген, — негромко произнёс он самому себе.
Перед глазами снова возник Граф — серьёзный, ушастый, сидящий возле ног Петровича.
Пёс смотрел вслед уходящему Геннадию.
Не скулил.
Не пытался бежать за ним.
И даже не выглядел обиженным.
Просто молча смотрел.
Следующее утро с самого начала пошло как-то не так.
Геннадий проснулся в шесть утра — заметно раньше, чем обычно. Последнюю неделю его будил Граф: подходил к кровати и настойчиво тыкался мокрым носом в опущенную руку. Сегодня рядом никого не было. Геннадий открыл глаза сам, но почти сразу почувствовал странную пустоту, будто из привычного утреннего порядка исчезло что-то важное.
Он вышел на крыльцо.
Двор был чистым и совершенно пустым. Никаких следов собачьих лап, миски возле стены, подстилки у двери. Ещё вчера Геннадий всё убрал и вынес, вернув дому прежний порядок.
И теперь стоял на крыльце в майке и трусах, смотрел на аккуратный двор и никак не мог отделаться от ощущения, словно вместе с ненужными вещами из дома вынесли нечто гораздо более ценное.
В памяти неожиданно всплыл третий день. Тогда Граф принёс в зубах палку, положил её возле ног Геннадия, уселся и вопросительно наклонил голову. Всё в его виде говорило: «Ну что, поиграем?»
А Геннадий только рявкнул:
— Пошёл отсюда!
Граф ничего не сделал в ответ. Просто развернулся, ушёл в угол и пролежал там почти до самого вечера.
Потом Геннадий вспомнил историю с пропавшим мясом. После этого Граф несколько часов ходил за ним следом. Не скулил, не приставал, не пытался ластиться. Просто держался неподалёку, словно по-своему просил прощения.
Но Геннадий каждый раз раздражённо отмахивался:
— Отстань. Иди на место.
Вспомнилась и прогулка к реке. После купания счастливый Граф бежал рядом, время от времени поднимая морду и заглядывая хозяину в лицо, будто спрашивал: «Правда ведь здорово?»
А Геннадий тогда шёл, сжав зубы, потому что единственные чистые брюки были полностью забрызганы тиной.
К десяти утра он больше не выдержал.
Оделся и направился к Петровичу.
Сам Геннадий толком не понимал, зачем идёт. Что он собирался сказать после вчерашней сцены? «Отдай мне собаку обратно»?
Подойдя к дому соседа, он заглянул через забор.
Увиденное будто ударило его в грудь.
Граф один лежал на крыльце.
Петрович уехал собирать необходимые вещи перед больницей. Овчарка устроилась прямо на голых досках, положив голову на передние лапы, и неподвижно смотрела в одну точку. Уши опущены, глаза потухшие, хвост безжизненно вытянут вдоль тела.
Его оставили.
Причём уже второй раз.
Сначала ушёл Петрович. Конечно, вынужденно, но откуда собаке было это понимать? Для Графа всё выглядело иначе: хозяин привёл его в незнакомый двор, привязал там и исчез.
Всю неделю пёс ждал.
Возможно, поэтому он копал землю — нервничал.
По ночам лаял — звал хозяина.
Воровал еду — переживал стресс.
Приносил палку — отчаянно пытался добиться хотя бы какого-то общения.
А потом его взяли и вернули обратно.
Словно вещь, которая не подошла.
Теперь Граф лежал один и, наверное, никак не мог понять, почему его постоянно куда-то отдают и забирают обратно. Почему человек, к которому он привык, исчезает. Почему другой человек сердится. Почему в итоге он опять остаётся один.
У Геннадия что-то горячее подступило к горлу.
Это была не злость.
Ему стало стыдно.
— Граф, — негромко позвал он.
Овчарка подняла голову.
Уши едва заметно дрогнули.
Но пёс не вскочил и не кинулся навстречу. Только посмотрел на Геннадия настороженно, словно ждал: «Опять ругаться будешь?»
Геннадий открыл калитку, вошёл во двор и сел на ступеньку крыльца. Не слишком близко, оставляя собаке место.
— Я виноват, Граф. Ты нормальный пёс. Хороший. Это хозяин из меня оказался никудышный.
Граф внимательно слушал. Одно ухо повернул в сторону мужчины, второе оставалось отведённым назад.
Геннадий вздохнул.
— Мне без тебя плохо, если хочешь знать. Тихо стало. Пусто. Хоть самому вой.
Он протянул руку открытой ладонью вверх.
Граф не двинулся сразу.
Потом медленно подался вперёд, осторожно коснулся носом пальцев и один раз лизнул их.
— Пойдём ко мне, — тихо сказал Геннадий. — Обещаю, теперь всё будет иначе.
Овчарка долго смотрела ему прямо в глаза.
Потом поднялась и села рядом.
Бок прижался к боку.
Тёплая густая шерсть коснулась ноги Геннадия.
Он осторожно положил ладонь Графу на голову.
Петровичу Геннадий позвонил уже из своего дома.
— Петрович, я Графа опять забрал.
На другом конце провода повисла короткая пауза.
— А вчера кто на весь двор орал?
— Вчера я дураком был. За ночь немного поумнел.
— Это с чего вдруг?
— Не спал почти.
Петрович усмехнулся:
— А теперь-то справишься?
— Лучше скажи, что ему нравится. Чем его занимать, чтобы дом не разносил?
— Палку кидай, мячик. И разговаривай с ним. Утром гуляйте и вечером обязательно. Если каждый день нормально выгуливать, землю копать перестанет. Овчарка без занятия — как человек без работы: начинает дурью маяться.
— Понял.
— И голос на него не повышай. Он интонацию отлично понимает. Скажи один раз спокойно, но твёрдо. До него дойдёт. Он поумнее многих людей будет.
Геннадий хмыкнул:
— Это сейчас на меня намёк был?
— Никаких намёков. Я тебе прямым текстом говорю.
По голосу Петровича Геннадий понял, что тот улыбается.
Во второй раз привыкание Графа к новому дому пошло совершенно иначе.
Потому что изменился в первую очередь сам Геннадий.
Теперь они вставали в шесть утра.
Первым делом выходили во двор и обходили территорию. Граф внимательно обнюхивал забор и проверял каждый угол, а Геннадий стоял неподалёку с кружкой чая.
— Ну что там у нас? Коты ночью ходили? Ёж приходил? Докладывай обстановку.
Граф фыркал и бежал дальше, весело размахивая хвостом.
После завтрака они отправлялись гулять. Шли к реке через поле и небольшой лесок. Геннадий бросал палку, а Граф срывался за ней с места, словно выпущенная торпеда. Через несколько секунд возвращался обратно, высоко подняв голову и гордо неся добычу в зубах.
Копать овчарка перестала уже на третий день.
Ночные концерты закончились ещё раньше — на второй.
— Так тебе, дурню, всего-то гулять нормально хотелось, — говорил Геннадий, почёсывая его за ухом. — А я всё цемент тебе припоминал.
По вечерам они вдвоём сидели на крыльце.
Геннадий ужинал, а Граф терпеливо ждал, пока ему дадут кусочек. Еду с ладони брал удивительно аккуратно, даже не касаясь зубами пальцев, а потом отворачивался и неспешно жевал.
— Граф, ну ты даёшь. Ешь, будто тебя на дипломатический приём пригласили.
Пёс в ответ укладывал тяжёлую голову ему на колено и вздыхал.
Мол, воспитание Петровича. Что тут ещё объяснять.
Через две недели приехала Светлана.
У жены было два чемодана, коробка с посудой и такое выражение лица, что Геннадий сразу понял: лёгкого разговора не получится.
Светлана вошла во двор, заметила овчарку и остановилась.
— Это ещё что?
— Граф. Собака Петровича. Пока он в больнице, живёт у нас.
Светлана нахмурилась.
— Мы же договаривались: никаких животных.
— Это временно, Свет.
Она поджала губы, но спорить сразу не стала.
При Светлане Граф неожиданно превратился в образцового постояльца. Не копал землю, ночью не шумел, по дому передвигался тихо. Когда женщина проходила рядом, он прижимал уши и осторожно вилял хвостом, будто старался убедить её: «Я хороший. Честное слово».
На третий день Геннадий случайно увидел, как Светлана, уверенная, что муж не смотрит, протянула собаке кусочек колбасы.
Граф взял угощение настолько нежно, будто осторожно поцеловал её пальцы.
Вечером Светлана заметила:
— Воспитанный пёс.
Геннадий спрятал довольную улыбку за кружкой.
Петрович вернулся домой в августе.
После больницы он заметно похудел и теперь ходил с палочкой.
Граф увидел хозяина издалека.
В следующую секунду овчарка сорвалась с места и всего в несколько прыжков оказалась рядом.
Пёс заскулил, закружился вокруг Петровича, начал тыкаться мордой ему в колени и ладони. Из горла вырывались такие звуки, каких Геннадий прежде от него никогда не слышал. Это уже было не обычное поскуливание, а что-то почти похожее на плач.
Петрович опустился к собаке и обнял её.
— Скучал, дружище. Я тоже скучал. Всё, теперь я дома.
Геннадий стоял чуть в стороне.
Он искренне радовался за них обоих.
И одновременно чувствовал в районе солнечного сплетения тупую, неприятную боль.
Он прекрасно понимал её причину.
Просто не хотел признаваться даже самому себе.
Петрович увёл Графа домой.
Геннадий помог перенести миски и подстилку.
— Спасибо тебе, Ген.
Геннадий пожал плечами.
— Да чего там. Собака как собака.
Петрович посмотрел на него своими прищуренными глазами, но комментировать ничего не стал.
Вернувшись домой, Геннадий сел за стол.
Вокруг опять стояла тишина.
Та самая.
Не слышалось цоканья когтей по деревянному полу.
Некому было издать короткое «буф», услышав возню мыши.
В углу осталось пустое место, где прежде лежало одеяло Графа.
Светлана внимательно посмотрела на мужа.
— Скучаешь?
— Нет.
— Скучаешь, — спокойно заключила она и вышла из комнаты.
Ночью Геннадий снова долго не мог заснуть.
За стеной скреблась мышь, а гавкнуть на неё было некому.
Где-то за окном залаяла чужая собака. Геннадий сразу вздрогнул, на мгновение решив, что это Граф.
Теперь он почему-то особенно ясно вспоминал всё хорошее.
Как овчарка клала голову ему на колено.
Как утром будила, тыкаясь носом в ладонь.
Как мчалась к реке, потом останавливалась и оглядывалась, словно спрашивая: «Ну чего ты там плетёшься?»
Как осторожно брала курицу из руки.
А вот неприятности первой недели словно начали исчезать из памяти. Рассыпанный цемент, выкопанная яма, украденное мясо — всё это постепенно стиралось, будто надпись мелом с доски.
Геннадий долго лежал молча, потом повернулся в сторону жены.
— Свет…
— Что?
— А может, заведём свою?
Некоторое время Светлана ничего не отвечала.
— Собаку?
— Ну да.
— Ты ведь ещё неделю назад…
Геннадий перебил:
— Неделю назад я дураком был.
Светлана немного подумала.
— А давай. Только овчарку не хочу. Возьмём какую-нибудь среднюю. Чтобы и побегать могла, и рядом посидеть.
Через неделю супруги отправились в районный приют.
Геннадий шёл вдоль вольеров и смотрел на собак.
Одни громко лаяли.
Другие скулили.
Некоторые вставали лапами на сетку и буквально тянулись к проходящим людям.
Каждая словно пыталась сказать: «Выберите меня».
В самом дальнем вольере, возле стены, лежала небольшая рыже-палевая собака с висячими ушами и печальной мордой.
Она не лаяла.
Не скулила.
Даже не пыталась подойти к ограждению.
Просто лежала, отвернувшись к стене.
Рядом стояла почти полная, нетронутая миска.
Геннадий остановился.
— А эта кто?
Сотрудница приюта посмотрела на собаку.
— Дина. Хозяин умер, а родственники привезли её сюда. Почти ничего не ест. Вообще она тихая и ласковая, просто совсем потерялась. Такое впечатление, будто кого-то всё ещё ждёт.
Геннадий медленно присел перед вольером.
Дина повернула голову.
Он увидел её тёмные глаза.
В них была знакомая тоска — глубокая, тихая, без всякого требования или упрёка.
Точно такой взгляд он однажды уже видел.
У Графа.
В тот самый день, когда Петрович впервые оставил его в чужом дворе.
Геннадий поднялся.
— Откройте, пожалуйста.
Сотрудница впустила его внутрь.
Он присел на корточки и протянул к собаке раскрытую ладонь.
Дина осторожно принюхалась к пальцам.
Потом медленно встала, подошла и положила голову Геннадию на колено.
Он провёл ладонью по её шерсти.
Дина закрыла глаза и тяжело вздохнула.
Так вздыхает тот, кто слишком долго ждал и наконец понял, что дождался.
Геннадий посмотрел на сотрудницу.
— Берём эту.
Светлана заглянула в вольер, увидела Дину рядом с мужем и молча кивнула.
Домой собаку привезли в тот же день.
Геннадий достал старое одеяло Графа и постелил его в том самом углу. Рядом поставил миску.
Дина неспешно обнюхала комнату, проверила новое место, потом легла на одеяло и посмотрела на мужчину.
Геннадий присел рядом.
— Ну вот. Теперь здесь твой дом.
Хвост Дины едва заметно дрогнул.
Всего один раз.
Осторожно и неуверенно, словно маятник часов, которые долго не работали, а теперь снова начали отсчитывать время.
Вечером супруги вывели Дину на прогулку.
Когда проходили возле дома Петровича, их заметил Граф.
Овчарка подошла к забору.
Дина приблизилась с другой стороны.
Несколько секунд собаки стояли нос к носу через деревянный штакетник.
Граф фыркнул.
Дина ответила тем же.
А потом оба одновременно завиляли хвостами.
На крыльцо вышел Петрович, опираясь на палочку.
— А это ещё кто?
Геннадий погладил Дину по спине.
— Дина. В приюте взяли. Теперь наша.
Петрович перевёл взгляд с собаки на Геннадия, потом обратно.
— Выходит, не зря я тебе тогда Графа подсунул.
— Никого ты мне не подсовывал. Сам попросил присмотреть.
— Ну а итог всё равно один, — усмехнулся Петрович. — Собака, Генн, это ведь не только четыре лапы да хвост.
Геннадий хотел что-то ответить, но подходящих слов не нашёл.
Вместо этого просто провёл ладонью по голове Дины.
— Ладно, пойдём домой.
Услышав знакомое слово, Дина оживилась, подпрыгнула, лизнула его руку и побежала вперёд по дорожке.
Через несколько шагов она оглянулась через плечо.
Будто спрашивала: «Ну что ты там отстаёшь?»
Совсем как Граф.
Геннадий улыбнулся и направился следом.
Позади оставались тёплый вечер, запах недавно скошенной травы и Петрович, который стоял возле крыльца и качал головой.
А впереди был дом.
Дом, где в углу стояла собачья миска, возле печки лежало старое одеяло, а по деревянным половицам вновь раздавалось негромкое цоканье когтей.
Дом, в котором тишина больше не казалась пустотой.
