Баба Нюра жила на самом краю деревни.
Дом у нее был старый, покосившийся. Крыльцо скрипело от каждого шага. Забор давно стоял не забором, а жалкими остатками прежней ограды. Даже кошка, и та была худая, с тусклой шерстью и вечно настороженными глазами.
Старухе шел восемьдесят четвертый год.
Мужа она похоронила давно. Сын умер еще раньше, совсем мальчишкой, от болезни. Дочь в деревне не задержалась: после школы уехала в город и словно растворилась. Может, была жива. Может, уже нет. Баба Нюра этого не знала.
И уже почти не ждала.
Жила одна.
Пенсия — совсем небольшая. Огород — три грядки. Дрова сами не кололись, вода сама в дом не шла, печь сама не топилась.
Тяжелее всего приходилось зимой. Снег завалит калитку — и сидит старуха в доме, будто в норе. В комнате тускло светит лампочка, старая печь потрескивает через силу, стены все в трещинах и складках, как ее собственное лицо.
Соседи относились по-разному. Кто-то жалел. Кто-то раздражался.
Баба Шура однажды сказала:
— И чего живет? Кому она нужна?
Никто не ответил.
А потом в жизни бабы Нюры появился он.
Звали его Димой.
Двадцать пять лет. Парень простой, невысокий, крепкий. Жил через два дома. Работал на пилораме. Руки у него всегда были в ссадинах, лицо спокойное, молчаливое. В деревне таких обычно не замечают: ну живет парень, работает, не пьет — и ладно.
Однажды осенью он подошел к дому бабы Нюры и постучал.
Она долго возилась с засовом, потом приоткрыла дверь и прищурилась.
— Ты кто?
— Дима. Сосед. Я вам дров принес.
— Зачем?
— Скоро холодно будет. А у вас поленница пустая.
Старуха смотрела на него недоверчиво. Глаза у нее были выцветшие, но все еще острые.
— Денег у меня нет.
— А я не за деньги.
— А за что тогда?
— Просто так.
Баба Нюра помолчала. Потом отступила от двери и впустила.
С этого всё и началось.
Дима стал приходить каждую неделю. Колол дрова. Чистил снег. Проверял печь. Иногда просто садился на крыльце рядом. Молчал. Баба Нюра тоже молчала.
Деревня, конечно, сразу оживилась.
— Чего это он к Нюрке зачастил?
— Может, дом хочет прибрать? Старуха одна. Пропишет его — и готово.
— Да что там брать? Дом разваливается.
— Участок. Место-то хорошее.
— Ой, брось. Может, парень просто странный?
— А может, совесть у него такая. Всякое бывает.
Гадали долго, но так ничего и не угадали.
Дима продолжал ходить.
Однажды вечером, уже в начале зимы, баба Нюра спросила:
— Дима, скажи честно. Зачем ты ко мне ходишь? Ты молодой. У тебя своя жизнь. Девушки, друзья. А ты со старухой сидишь. Небось стыдно?
— Не стыдно.
— Тогда зачем?
Дима долго молчал. Смотрел в пол. Потом поднял глаза.
— А вы меня не помните, баба Нюра?
— Не помню. А что?
— Да так. Давно было. Я тогда маленький совсем был.
И замолчал.
Зима выдалась суровая.
В январе баба Нюра слегла. Сердце стало сдавать. Врач приехал из района, осмотрел ее и только развел руками:
— Возраст. Тут уже ничего не поделаешь. Уход нужен.
И Дима стал приходить каждый день.
Топил печь. Варил кашу. Менял постельное белье. Сидел у кровати. Читал ей старые газеты — прошлогодние, потому что других не было. Она слушала, иногда дремала. Порой брала его за руку и тихо говорила:
— Ты, Дима… хороший.
— Да ладно вам.
— Нет, правда. Дай Бог тебе добра.
В деревне уже не шептались, а судачили открыто.
— Ну точно на дом глаз положил. Увидите, еще окажется, что она ему всё оставила.
— Да гнилой дом, кому он нужен?
— Участок, говорю! Участок!
— А парень вроде не жадный.
— Все они не жадные, пока свое не получат.
Дима слышал.
Но не отвечал.
Молчал и продолжал ходить.
В феврале бабе Нюре стало совсем плохо. Она уже не вставала. Лежала маленькая, сухая, почти невесомая. Глаза закрыты. Дыхание едва слышное.
Дима вызвал фельдшера.
Тот приехал, осмотрел старуху и отвел парня в сторону.
— Готовься, Дима. Дни у нее сочтены.
— Может, в больницу?
— Не довезем. Да и что там сделают? В больнице она будет чужая. А здесь дома.
Дима кивнул.
В тот вечер он сидел у ее кровати.
Баба Нюра вдруг открыла глаза.
— Дима.
— Я здесь.
— Ты мне скажи… Я всё думаю. Ты тогда говорил, что я тебя не помню. Что маленький был. Расскажи.
Дима взял ее руку. Маленькую, сухую, но еще теплую.
— Двадцать лет назад, баба Нюра. Весна была. Река. Прорубь.
Старуха замерла.
— Я тогда в воду провалился. Мне пять лет было. Мать пошла за водой, меня с собой взяла. Она отвернулась, а я на лед ступил. Лед уже мартовский был, тонкий. Треснул — и я ушел под воду. Мать кричала, бегала, не знала, что делать. Прорубь была в стороне, никто сразу не увидел. А вы шли по берегу. Заметили пузыри в воде. И нырнули. Прямо в одежде. В сапогах.
Баба Нюра смотрела на него широко раскрытыми глазами.
Дима продолжал:
— Вытащили меня на берег. Я уже не дышал. Вы мне рот открыли, воду вылили. Потом стали дышать рот в рот. А когда я закашлял, вы взяли меня на руки и побежали в деревню. Два километра. Я мокрый. Вы мокрая. А вы всё равно несли.
По морщинистому лицу старухи медленно покатились слезы.
— Так это… ты?
— Я. Дима. Тот самый, которого вы спасли.
— Господи… А я и не знала. Не помню. Столько лет прошло…
— А я помню. Мать мне всю жизнь рассказывала. Как вас звали. Где ваш дом. Я выучил это наизусть. Как стихотворение.
— Димка…
— Вот, — тихо сказал он. — А вы спрашивали, зачем я хожу. Долг, баба Нюра. Просто долг.
Она заплакала беззвучно. Слезы текли по глубоким морщинам, исчезали у висков. Дима держал ее за руку и молчал.
Через три дня баба Нюра умерла.
Тихо.
Во сне.
Дима сидел рядом. Она только глубоко вздохнула — и всё.
Он закрыл ей глаза. Поцеловал в лоб. Потом вышел на крыльцо и долго стоял, глядя на лес, на снег, на дым, поднимающийся из труб соседних домов.
Хоронили скромно.
Людей пришло человек десять. Деревня собралась больше из любопытства, чем из большой любви. Дима сам купил гроб, сам обо всем договорился. Могилу тоже копал сам. Ему помогали, но он работал больше всех.
На поминках долго молчали.
Потом баба Шура не выдержала:
— Ну что, Дим? Теперь-то как? Дом тебе оставила? Прописала?
Дима поднял на нее глаза.
— Ничего она мне не оставила.
— А чего ж ты тогда… всё это делал?
Он встал. Достал из кармана старую маленькую фотографию. Потертую, с заломленными уголками.
На снимке была молодая женщина с ребенком на руках. Не своим ребенком. Чужим. Спасенным.
— Вот, — сказал Дима. — Это всё, что я взял. Фотографию. И кошку еще забрал.
— Так зачем? — не унималась баба Шура. — Ты молодой парень. Зачем тебе эта старуха была? Объясни.
— А вы своих спасителей помните? — спросил Дима.
В комнате стало тихо.
— У каждого есть человек, который когда-то его спас. От смерти. От беды. От одиночества. Я своего помню. И вы, баба Шура, наверное, тоже помните. Просто забыли.
Он надел шапку и вышел.
А за столом еще долго никто не говорил ни слова.
