Анне было двадцать два года, когда она стала женой Петра.
Свадьбу сыграли без размаха — в доме жениха, в деревне, что стояла на берегу широкой реки. Столы сколотили из досок, сверху накрыли чистыми простынями. Гости пели, плясали, смеялись, били посуду — на счастье.
А ближе к утру, когда народ уже разошелся, свекровь — сухощавая строгая женщина с седым пучком на затылке — подозвала Анну в сторону.
— Слушай меня внимательно, — сказала она. — И запомни одну вещь. Самую важную. Никогда не ложитесь спать в ссоре. Что бы ни случилось. Как бы внутри ни кипело. Хоть до утра сидите, хоть зубами скрипите, но помириться должны раньше, чем ляжете в постель.
— А почему? — спросила Анна.
— Потому что утро после ссоры — это яд. Один раз ляжете злые, второй раз ляжете. Потом привыкнете. А потом и мириться перестанете. Вот тогда семье конец.
Анна кивнула.
И запомнила.
И вот уже шестьдесят лет держалась этого правила крепко, словно за спасительную веревку.
Петр был плотником. Руки у него были золотые, а характер — огненный. Вспыхивал мгновенно. Мог повысить голос, мог хлопнуть дверью, мог уйти в сарай и сидеть там до темноты. Но никогда, ни разу, он не ложился спать, пока они с Анной не помирятся.
Первая серьезная ссора случилась через год после свадьбы.
Из-за пустяка, если теперь вспоминать. Кажется, из-за денег. Анна хотела купить ткань на платье, а Петр сказал, что сейчас не на что. Она обиделась. Он вспылил. Накричал. Она заплакала. Он ушел в сарай.
Анна сидела на кухне в темноте. Керосиновая лампа чадила, за окном стоял ноябрь и валил мокрый снег. Она думала:
«Всё. Не вышло. Не сошлись характерами. Зря я за него пошла».
Петр вернулся уже после полуночи. Встал на пороге, долго переминался с ноги на ногу. Потом тихо сказал:
— Ань, я это… Я неправ.
Она молчала.
— Ну, Ань… Хочешь, купим тебе платье. Я председателя попрошу, аванс даст. Потом отработаю.
— Да не в платье дело, — тихо сказала она. — Дело в том, что ты кричишь.
— Я не буду. Постараюсь.
— Постараешься?
— Постараюсь.
Она посмотрела на него: большого, в старой фуфайке, с мокрыми от снега волосами. И вдруг улыбнулась.
— Иди сюда.
Он сел рядом. Обнял ее.
Так они и просидели почти до рассвета.
И так было все шестьдесят лет.
Жизнь подбрасывала разное.
Когда родился их первенец, Петра не было дома. Он работал в лесу, на делянке. Анна рожала с соседкой. Петр вернулся только через три дня — усталый, грязный, с почерневшими от работы руками.
Анна лежала с младенцем на руках. Он посмотрел на сына — и заплакал.
— Прости, — сказал он. — Прости, что меня рядом не было.
— Ты здесь, — ответила Анна. — Сейчас ты здесь. Этого хватит.
Когда умер младший сын — шестилетний, от менингита, — они оба едва не потеряли разум от горя.
Анна неделями лежала лицом к стене и молчала. Петр ходил по дому, будто чужой. Похудел, почернел, смотрел в одну точку.
Однажды ночью, глухой февральской ночью, он сел рядом с ней на кровать и сказал:
— Ань, давай… давай хоть поплачем вместе.
Она повернулась к нему.
Посмотрела.
И впервые после похорон разрыдалась.
Петр держал ее, прижимал к себе, и они плакали до самого утра. А утром поднялись и пошли дальше.
Жить.
Когда Петр запил — было и такое, — Анна не устраивала криков и не пилила его. Просто ложилась в постель и поворачивалась к стене.
И он, каким бы хмельным ни был, всё равно лез мириться.
— Ань, ну я это… Я больше не буду. Ну Ань…
— От тебя перегаром несет.
— Я завтра… брошу.
— Врешь.
— Ей-богу. Вот тебе крест.
И бросал.
Сначала до следующего раза. Потом срывы случались всё реже. А потом и вовсе ушли из их жизни.
Дети выросли и разъехались. Пятеро. Кто в город, кто в соседний район, кто далеко на северные заработки. Дом постепенно опустел.
Анна и Петр остались вдвоем.
В восемьдесят два года Анна начала слабеть.
Сначала просто быстро уставала. Потом появилась одышка. Затем — боли в груди. Деревенский фельдшер сказал: сердце. Анну повезли в районную больницу и положили в кардиологию.
Петр приезжал к ней каждый день.
Два часа на автобусе туда.
Столько же обратно.
Он вставал в пять утра, топил печь, кормил кошку, шел на остановку. К восьми уже был в больнице. Сидел у Анниной койки до вечера, а потом возвращался домой.
Врачи удивлялись.
Сестры жалели.
А Анна сердилась.
— Петь, ну зачем ты каждый день ездишь? Устанешь ведь.
— А я что, дома сидеть буду? Там без тебя пусто.
— Пусто ему. Кошка вон есть.
— Кошка — не ты.
Она улыбалась, но в глазах жила тревога. Анна видела, как Петр осунулся. Как у него дрожат руки. Как он иногда забывает простые слова.
И боялась она не за себя.
За него.
Ссора случилась на пятый день ее больницы.
Петр приехал, как всегда. Привез яблоки — маленькие, зимние, немного сморщенные, но Анна именно такие любила. Сел на стул возле кровати и стал разворачивать кулек.
— Вот. Ешь.
— Петь, — сказала она. — Мне надо с тобой поговорить.
— Ну говори.
— Ты больше не приезжай.
Он замер с кульком в руках.
— Чего?
— Не приезжай. Ты старый. Ты устаешь. Автобус холодный, зима на носу. Тебе уже за восемьдесят. Упадешь где-нибудь — и что тогда? Прошу тебя, сиди дома.
Он молчал несколько секунд. Потом сказал:
— Ты меня гонишь.
— Я тебя берегу.
— Гонишь.
— Петь…
— Шестьдесят лет вместе прожили, — сказал он, и голос у него дрогнул. — Шестьдесят лет! Я без тебя ни дня не могу. А ты мне сейчас говоришь: не приезжай, сиди дома. Да я не могу дома! Не могу! Ты понимаешь?
— Петь, послушай…
— Нет, это ты послушай! — он поднялся. Лицо его покраснело, седая щетина на подбородке топорщилась. — Я к ней каждый день как на работу! Я ради нее! А она мне — не приезжай! Гонит!
В палате стало тихо.
Соседка по койке, старушка с перевязанной головой, отвернулась к стене.
Анна смотрела на мужа. На его серые, выцветшие, больные глаза. В этих глазах стояли слезы.
— Я не гоню, — тихо сказала она. — Я тебя люблю. Поэтому и прошу — не приезжай. Мне страшно за тебя. За себя мне уже не так страшно.
Петр хотел что-то ответить, но только махнул рукой, схватил шапку и вышел из палаты.
Дверь хлопнула.
Анна осталась лежать.
Слезы молча катились по щекам. В палате пахло лекарствами, старостью и больничной тишиной. За окном шел снег.
Петр выскочил из больницы и сел на остановке.
Было холодно. Ветер пробирал насквозь. Начало ноября, снег с дождем, под ногами серая слякоть. Автобус должен был прийти через двадцать минут.
Он сидел и злился.
На Анну.
На себя.
На снег.
На больницу.
На весь белый свет.
«Как она не понимает? Я без нее не могу. Я всю жизнь с ней. Все шестьдесят лет. А она мне — не приезжай».
Прошло двадцать минут.
Автобуса не было.
Прошло полчаса.
Потом сорок минут.
Петр начал промерзать.
К остановке подошла женщина и спросила:
— Дед, ты деревенский автобус ждешь?
— Его.
— Так не будет его сегодня. Сломался. Водитель сказал — до завтра.
Женщина ушла.
Петр остался один.
До деревни было далеко. Пешком не дойти. На попутку надеяться трудно. Ночевать можно было на вокзале или попроситься куда-нибудь, но он уже знал: он всё равно не уснет.
Потому что правило.
Шестьдесят лет.
Ни одного раза они его не нарушили.
Он сидел и смотрел на темную пустую дорогу. Снег сыпал всё гуще. И вдруг сам не понял, как так вышло, но из глаз потекли слезы.
Он плакал и сам себе удивлялся.
Старый дурак.
Чего ревешь?
— Не могу, — сказал он вслух. — Не могу я в ссоре.
И поднялся.
И пошел.
До больницы было три километра. Через райцентр. Мимо гаражей. Мимо закрытого рынка. Мимо пустыря, где когда-то росли деревья, а теперь торчали одни пни.
Петр шел, а снег бил в лицо. Ветер лез под одежду, пробирал до костей. Под ногами хлюпала грязная вода. Сапоги промокли. Шапка покрылась ледяной коркой.
А он шел.
Старый.
Упрямый.
И в голове стучало только одно:
«Лишь бы она не спала. Лишь бы не спала».
Он добрался до больницы. Поднялся на второй этаж. Дверь отделения уже была закрыта изнутри.
Петр постучал.
Потом еще.
Долго.
Упрямо.
Наконец вышла санитарка — полная, заспанная, в несвежем халате.
— Дед, ты чего? Прием давно закончился. Завтра приходи.
— Пустите.
— Не положено.
— Пустите, — повторил он. — Мне надо. У нас правило.
— Какое еще правило?
— Никогда не ложиться спать в ссоре.
Санитарка посмотрела на него.
На мокрую шапку.
На покрасневшие замерзшие руки.
На глаза, в которых стояли слезы и такое упрямство, что спорить с ним было бесполезно.
И отступила в сторону.
— Ладно, — тихо сказала санитарка. — Только ненадолго. И без шума.
Петр вошел.
В палате стояла темнота. Лишь у поста медсестры горел слабый ночник. Соседка по палате негромко похрапывала, повернувшись к стене. Анна лежала с открытыми глазами.
Она не спала.
— Пришел, — сказала она.
Не спросила.
Просто произнесла, будто знала, что он обязательно вернется.
— Пришел, — ответил Петр.
— Автобус был?
— Не было.
— А ты как добрался?
— Пешком.
Анна тяжело вздохнула.
Долго молчала.
Потом тихо сказала:
— Садись. Чего стоишь.
Петр сел на стул возле кровати. Снял мокрую шапку. Седые волосы торчали в разные стороны, влажные от снега.
— Ань, прости меня, — сказал он. — Дурак я старый. Ты права была. Ты за меня переживаешь, а я уперся, как бык. Только о себе думал.
— И ты меня прости, — ответила Анна. — Я тоже не так сказала. Я же знаю, что ты без меня не можешь. Знаю. Просто мне страшно за тебя.
— Мне тоже страшно.
Они замолчали.
Петр осторожно взял ее руку. Сухую, тонкую, с синими жилками. На безымянном пальце было обручальное кольцо. Оно уже свободно болталось — Анна сильно похудела.
— А помнишь, — вдруг сказала она, — как ты меня через лужу на руках нес? На первом свидании.
— Помню, — кивнул он. — Ты еще сказала: «Уронишь».
— А ты ответил: «Не уроню».
— Я и сейчас не уроню.
Анна улыбнулась.
И Петр улыбнулся тоже.
Его морщинистое старое лицо вдруг осветилось чем-то давним, молодым, тем самым, что не уходит даже через десятки лет.
— А помнишь, как Витька родился? — спросил он.
— Помню. Ты опоздал.
— Я с делянки бежал. Двадцать километров. Почти бегом.
— Ты всегда бежал, — сказала Анна.
— К тебе.
Она слабо сжала его пальцы.
Совсем слабо.
— Петь, я устала.
— Знаю. Ты поспи.
— А ты?
— А я рядом посижу. Я никуда не уйду.
— Не уходи.
— Не уйду.
— Мы ведь помирились?
— Помирились, Ань. Всё хорошо.
Она закрыла глаза.
Дыхание стало тихим, ровным. Петр сидел рядом и держал ее руку. Смотрел на Анну и думал:
Шестьдесят лет.
Целых шестьдесят лет.
В четыре часа утра она глубоко вздохнула. Так глубоко, будто собиралась сделать шаг куда-то далеко.
И затихла.
Петр услышал это.
И сразу понял.
Но не отпустил ее руку. Продолжал сидеть так же, неподвижно. Держал уже остывающие пальцы и молчал.
Анну похоронили на деревенском кладбище, на высоком берегу реки.
День выдался солнечный и морозный. Снег скрипел под ногами. Приехали дети, внуки, соседи. Народу собралось много — Анну в деревне любили.
Петр стоял у гроба прямо, в старом пальто, с непокрытой головой. Седые волосы шевелил холодный ветер. Он не плакал.
Всё, что мог, он уже выплакал раньше.
Когда гроб опустили в землю и люди начали бросать первые горсти, Петр негромко, но четко сказал:
— Мы помирились. Она не могла уйти, пока мы в ссоре. У нас правило.
Его услышали все.
Потом он наклонился, взял горсть земли и бросил вниз.
После Анны Петр прожил еще два года.
Дети уговаривали его перебраться к ним в город, но он отказался.
— Она тут, — сказал он. — Рядом. Зачем мне город?
Каждый день он ходил на кладбище.
Садился на лавочку возле могилы.
Разговаривал с Анной.
Иногда смеялся, вспоминая что-то давнее.
Иногда долго молчал.
А к вечеру поднимался и шел домой.
Петр умер в тот же день, что и Анна.
Ровно через два года.
Четвертого ноября.
Тихо, во сне.
Соседка зашла утром и увидела: он лежит на кровати спокойно, будто просто отдыхает. На тумбочке стояла Аннина фотография. Рядом лежала записка.
Всего два слова:
«Я иду».
В деревне о Петре и Анне рассказывают до сих пор.
И когда молодые супруги начинают ссориться, кто-нибудь из стариков обязательно вспоминает:
— А вы про Петра с Анной слышали? У них правило было: никогда не ложиться спать в ссоре. Шестьдесят лет прожили. И ни разу его не нарушили. Даже в самую последнюю ночь.
Молодые после этого обычно замолкают.
Думают.
А иногда — мирятся.
