Витя резко метнулся к ребёнку, выхватил у него упаковку с колбасой, стряхнул её о свои спортивные штаны и убрал обратно в холодильник. Причём поставил на самую верхнюю полку — туда, куда Ваня точно не дотянется.
— Витя, ты что делаешь? — я стояла у плиты и помешивала суп. Запахло пережаренным луком — зажарку я передержала, пока смотрела на эту сцену. — Ребёнок просто хотел бутерброд.
— Переживёт, — буркнул он, с силой захлопывая дверцу старого «Индезита», который мы ещё в кредит брали три года назад. — Пусть кашу ест. Вон, гречка в кастрюле. Полезно.
— Она пустая, Витя. Котлеты вчера закончились.
— Ну так яйцо свари! — он повернулся ко мне, раздражённый, с покрасневшим лицом. — Ты вообще мать или кто? Эта колбаса — для мамы. И сыр с плесенью тоже. И красная рыба. У неё завтра юбилей, шестьдесят лет. Я всё купил, чтобы нормально стол накрыть. А вы тут… как саранча. Только положишь — сразу всё сметаете.
Я выключила газ. Суп, может, и не пропал, а вот настроение — окончательно.
Подошла к столу. Клеёнка липкая, вся в пятнах. Ваня сидел на табуретке и тихо сопел, тер глаз кулачком.
— Мам, я кушать хочу, — прошептал он.
— Сейчас, солнышко, — я погладила его по голове.
Достала батон, отрезала кусок, намазала маслом — тонко, потому что масло уже заканчивалось, а до зарплаты ещё неделя. Сверху положила ломтик дешёвой «Докторской», той самой по акции.
Ваня схватил бутерброд и стал есть жадно, большими кусками.
Витя смотрел на это с выражением брезгливости.
— Видишь? Ест. А ты говорила — голодный. Разбаловала ты их, Надя.
— Разбаловала? — я обернулась к нему, и внутри начала подниматься холодная злость. — Витя, мы месяц на макаронах сидим. У Алины сапоги порвались, она в кроссовках ходит, а на улице мороз. А ты покупаешь сыр с плесенью за бешеные деньги? Для мамы?
— Мама — это святое! — он поднял палец. — Она нас вырастила! Всю жизнь на нас положила! А ты… только ноешь: «денег нет». Работать надо лучше!
— Я и так работаю. На двух работах. И ещё подъезд мою по вечерам, пока ты на диване лежишь.
— Ой, не начинай! — он махнул рукой и ушёл в комнату. Через минуту зазвучал телевизор — новости, политика.
Я опустилась на табурет. Ноги гудели. Сняла обувь — в ботинке натёрло. Посмотрела на холодильник. Там, на верхней полке, лежал «запас» тысяч на десять: рыба, икра, балык, сыры.
Всё это — с его «премии», о которой он мне не сказал. Я случайно увидела сообщение от банка, когда он был в душе.
«Зачисление: 75 000 грн».
Мне он сказал — тридцать. Остальное якобы удержали.
А сам потратил всё на праздник своей мамы.
Тамары Петровны.
Женщины, которая ни разу не поздравила внуков с днём рождения. Которая называла меня «без приданого» и «деревенщиной». У которой квартира в центре и ещё одна сдаётся — но помощи от неё не было никогда.
Вечер прошёл в тишине. Витя смотрел телевизор, я делала уроки с Алиной, Ваня играл на ковре.
Утром он встал рано, надел нарядную рубашку.
— Я к маме. Помогу с готовкой. Вы к двум приходите. И детей причеши нормально, а то как оборванцы.
Он забрал пакеты с деликатесами.
Дверь хлопнула.
Я осталась с детьми и пустым холодильником: кастрюля супа, немного масла и та же дешёвая колбаса.
Алина вышла из комнаты.
— Мам, у меня на колготках стрелка. Можно в джинсах?
— Можно… Ты есть будешь?
— Нет. У бабушки поем. Папа сказал — там стол ломиться будет. Икра, рыба… Я рыбу хочу, мам. Давно не ела.
У меня внутри всё сжалось.
Ребёнок мечтает о рыбе. А отец везёт её матери, которой это даже вредно.
Мы собрались. Я надела своё единственное приличное платье — старое, тесное, но другого нет.
К двум приехали.
Дверь открыла Тамара Петровна — в бархатном халате, с причёской, пахло духами и курицей.
— О, пришли. Проходите. Только тихо, у меня голова болит.
В комнате был накрыт стол: красивая скатерть, посуда…
И обычная еда: картошка, селёдка, оливье, винегрет, курица.
Я огляделась.
— А где…?
— Что где? — свекровь села во главе стола.
— Рыба. Икра. Балык. Сыр. Витя же привёз.
Витя сидел рядом, покрасневший, нервно теребил салфетку.
— А, это… — махнула рукой Тамара Петровна. — Это мне в подарок. Я убрала. Зачем на стол? Вы не оцените. Дети размажут. А мне надолго хватит. Люблю утром, с кофе, бутербродик с рыбкой…
У меня зазвенело в ушах.
Алина опустила голову, сжала вилку.
— То есть… — я говорила медленно. — Мы это есть не будем? Витя купил это на деньги, которые скрыл. Пока мои дети ели дешёвую колбасу?
— Надя! — вскочил Витя. — Замолчи! Это моя премия! Мои деньги!
— Твои? — я встала. — У нас долги, ипотека, у ребёнка нет обуви! А ты тратишь всё на маму?
— Не смей считать чужое! — закричала свекровь. — Нахалка!
— Чужое? — я усмехнулась. — Я работаю без отдыха, чтобы дети ели. А вы прячете еду от внуков?
— Они не голодают! Пусть картошку едят!
Алина резко встала:
— Я не хочу картошку. Я домой хочу.
Ваня расплакался.
— Пошли, — я взяла его за руку. — Алина, одевайся.
— Куда?! — закричал Витя. — Сядь!
— Я не позорю тебя. Я ухожу.
В коридоре он бросился за нами:
— Уйдёшь — домой не пущу!
— Квартира на мне. Это я тебя не пущу.
Мы оделись молча.
— Ты ещё пожалеешь! — крикнул он. — Кому ты нужна с двумя детьми?
— Им нужна. И себе. А такому отцу — нет.
Мы вышли.
Холод, ветер.
— Мам… а мы правда рыбу не попробуем? — тихо спросила Алина.
Я остановилась, открыла банковское приложение. Там оставался кредитный лимит.
— Попробуем. Сейчас. Пойдём в магазин.
Вечером у нас был свой праздник. Форель, торт, нарезка.
Мы смеялись.
Витя не пришёл.
Ночью пришло уведомление: отказ в оплате — он пытался расплатиться моей картой.
Я её заблокировала.
На следующий день подала на развод.
Через неделю он пришёл — с цветами и пакетом гречки.
Просил вернуться.
Но я вспомнила глаза Вани. И Алины.
— Нет, Витя. Иди к маме. Там есть рыба.
И закрыла дверь.
На два оборота.
