— Оля, а это у тебя что такое? — Виталий, довольно причмокнув после третьей рюмки домашней наливки, неожиданно потянулся рукой и чувствительно, по-хозяйски ущипнул меня за бок.
Прямо над поясом юбки — там, где ткань слегка натягивалась, когда я сидела.
И сделал он это при гостях — громко, демонстративно и совершенно без стеснения.
— Виталь, ты что творишь? — я попыталась мягко убрать его руку, словно стряхивая назойливую осеннюю мушку, но он и не думал прекращать.
Его пальцы, толстые и короткие, как пережаренные сардельки, снова сомкнулись на моей талии. Боли почти не было, зато обида кольнула остро и неприятно.
— Да ты посмотри! — обратился он к нашему соседу Геннадию, который сидел напротив и уже нацеливался вилкой на селёдку под шубой. — Я ей говорю: «Оля, хватит булки по ночам жевать». А она мне отвечает: «Возраст, гормоны».
Виталий громко расхохотался, и его живот заколыхался в такт смеху, натягивая пуговицы парадной рубашки почти до предела.
— Какие ещё гормоны? Это лень, и всё! — подытожил он, довольно оглядывая стол.
— Виталий, прекрати, — прошептала я сквозь зубы, чувствуя, как предательский румянец заливает шею и щеки.
Геннадий неловко хихикнул и уткнулся взглядом в тарелку, будто узор из майонеза внезапно стал самым интересным зрелищем на свете.
Его жена Лариса деликатно отвела глаза и начала поправлять салфетку, делая вид, что ничего особенного не происходит.
— А что «прекрати»? — Виталий явно вошёл во вкус и не собирался останавливаться, наслаждаясь вниманием. — Правду говорить нельзя? У тебя кожа обвисает!
Он снова ткнул пальцем мне в бок, словно проверял, подошло ли тесто.
— Вот тут смотри — прямо валиком нависает, — продолжал он с видом знатока. — Как складки у шарпея. Некрасиво же, Оль.
В комнате повисла тяжёлая пауза. Её нарушал только тихий гул холодильника на кухне.
— Я ведь для тебя стараюсь, — добавил он поучительным тоном, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. — Женщина должна следить за собой, чтобы мужу было приятно на неё смотреть. Так уж природа устроена.
Я посмотрела на него.
Внимательно. Так, словно вижу впервые за тридцать лет нашего брака.
Шестьдесят два года.
Живот, нависающий над брюками, будто грозовая туча над горизонтом.
Второй подбородок, плавно переходящий в шею, а затем сразу в покатые плечи, словно тело забыло о каких-либо линиях.
Лысина, блестящая от жары и сытного ужина под светом люстры, как масляный блин на Масленицу.
— Значит, приятно для глаза? — переспросила я. И собственный голос показался мне непривычно спокойным.
Внутри словно щёлкнул переключатель — тяжёлый тумблер, который наконец встал на место.
Не осталось ни стыда, ни желания сгладить ситуацию, ни привычного терпения.
Только холодная ясность.
— Конечно! — Виталий самодовольно хлопнул себя по груди. — Вот я, например. Я форму держу!
— Какую именно форму? — уточнила я, не отводя взгляда.
— Мужскую! — гордо выпрямился он, насколько позволяла спина. — Каждое утро зарядка. Гантели по пять минут машу. Я в тонусе.
Он попытался втянуть живот, демонстрируя этот самый «тонус».
Получилось неубедительно.
Живот лишь слегка дёрнулся, покачался и снова вернулся на своё место, продолжая нависать над ремнём, который впивался в плоть.
— Мужик должен быть орлом, а не мешком с картошкой, — важно завершил он свою лекцию.
— Орлом, говоришь? — я медленно поднялась из-за стола, стараясь не делать резких движений.
— Куда ты? Обиделась, что ли? — крикнул он мне вслед, снова наливая наливки. — На правду не обижаются, Ольга! Худеть надо, а не губы надувать!
Я вышла в коридор, где пахло старой одеждой и кремом для обуви.
Там, на стене, висело наше старое зеркало — ещё родительское.
Тяжёлое, в массивной овальной деревянной раме. Оно помнило нас молодыми и стройными.
Я решительно сняла его с крепкого гвоздя.
Зеркало оказалось тяжёлым — килограммов пять, не меньше. Рама больно впивалась в ладони.
Но я почти не чувствовала этой тяжести, словно несла не зеркало, а лёгкое перо.
Вернувшись в комнату, я держала его перед собой обеими руками — как средневековый щит.
Или как приговор, который уже нельзя обжаловать.
Гости замерли с вилками в руках. Лариса даже забыла закрыть рот, и в нём виднелся кусочек маринованного огурца.
— Виталий, встань, — тихо сказала я так, что спорить никто не решился.
— Зачем? — удивился он, но, увидев моё каменное лицо, всё-таки поднялся. — Ну встал… и что дальше? Танцевать будем?
— Нет, — я подошла ближе, чувствуя запах лука и алкоголя. — Будем любоваться орлом.
Я поднесла тяжёлое зеркало прямо к его лицу.
— Держи.
Он машинально схватился за раму, руки слегка дрогнули от неожиданного веса.
— Оля, ты что придумала? — в его голосе впервые прозвучала тревога.
— Смотри, — сказала я спокойно. — Внимательно смотри.
Он растерянно уставился на своё отражение, которое дрожало в его руках.
— Ну вижу… Я это… и что?
— А теперь опусти взгляд ниже, — я ткнула пальцем в стекло, туда, где отражался его торс в натянутой рубашке. — Видишь?
— Что именно? — попытался он сохранить уверенность.
— У тебя кожа обвисает! — громко и отчётливо сказала я, повторяя его интонацию. — И не просто обвисает, Виталик. Она уже лежит.
— Оля! — он попытался опустить зеркало, лицо стремительно краснело.
— Нет, держи! — я прижала нижний край рамы. — Вот это, над ремнём — что это? Стальной пресс?
Геннадий издал странный хрюкающий звук, пытаясь сдержать смех, и закашлялся.
— Нет, дорогой, это спасательный круг, — продолжила я спокойно. — На случай, если вдруг начнём тонуть в собственном жире.
Виталий покраснел так, что стал похож на огромный переспевший помидор.
— А вот это? — я указала на его бока, выпирающие из брюк. — Это у нас крылья орла? Или «ушки», как у откормленного поросёнка перед праздником?
— Прекрати! — зашипел он. — Люди же смотрят! Зачем ты меня унижаешь?
— Пусть смотрят! — повысила я голос. — Ты же хотел правду. Ты же у нас главный ценитель красоты!
Я сделала шаг назад.
— Тогда давай разберём твою красоту. Повернись боком к свету.
— Не буду я… — начал он, но тут же осёкся.
— Повернись! — резко сказала я.
Он, словно под гипнозом, неловко переступил с ноги на ногу и повернулся.
В зеркале отразился его профиль, весьма далёкий от античных идеалов.
И шея.
Точнее — её почти полное отсутствие.
— Видишь эту тройную складку на затылке? — спокойно сказала я. — Вот это настоящий шарпей, Виталик.
Лариса уже не пряталась — она уткнулась в салфетку, а её плечи дрожали от беззвучного смеха.
— А вот тут, под подбородком? — продолжила я. — Это зоб, как у пеликана. Ты там рыбу прячешь?
— Я мужчина! — жалобно пискнул Виталий. — Мне можно!
— Ах, можно? — коротко рассмеялась я. — Значит, когда у меня после двух детей и тридцати лет у плиты появилась одна складка — это позор и «обвисшая кожа»?
Я подошла ближе и посмотрела ему в глаза.
— А когда ты, который тяжелее телевизионного пульта ничего десять лет не поднимал, превратился в дрожащий холодец — это называется «мужчина в расцвете сил»?
Я резко забрала у него зеркало. Его руки заметно устали.
Он стоял посреди комнаты — растерянный, помятый, с расстёгнутой верхней пуговицей, которая в итоге капитулировала и укатилась под стол.
Вся его важность исчезла.
Надутый «орёл» вдруг превратился в обычного пожилого пухлого мужчину, который внезапно понял, что король — голый.
— Садись, — спокойно сказала я, поставив зеркало к комоду. — И ешь.
Он тяжело опустился на стул, который жалобно скрипнул.
— И чтобы я больше ни слова о своей фигуре не слышала, — добавила я, поправляя причёску перед зеркалом.
Потом тихо сказала:
— Иначе повешу это зеркало прямо напротив твоего места. Будешь есть и смотреть, как жуёт твой пеликан.
Геннадий уже не скрывал смеха — он хохотал, вытирая слёзы.
Виталий молча подцепил вилкой маленький маринованный гриб.
Жевал медленно, не поднимая глаз от тарелки.
Но в комнате вдруг стало легко.
Словно кто-то наконец открыл форточку в душной комнате и впустил свежий воздух.
Я села на своё место хозяйки.
Взяла лопатку и положила себе огромный, почти неприлично большой кусок торта «Наполеон».
Тот самый, который пекла вчера полдня и собиралась не есть — «чтобы не поправиться».
Крем выступил сбоку, коржи приятно хрустнули под вилкой.
— Оль, передай и мне кусочек… побольше, — тихо сказала Лариса. — К чёрту диеты, живём один раз.
— И мне, — подмигнул Геннадий. — Похоже, у меня тоже крылья растут.
Виталий на секунду поднял глаза.
Посмотрел на меня уже с другой, осторожной уважительностью.
Потом перевёл взгляд на торт.
Потом — на зеркало у стены, молчаливого свидетеля его поражения.
В нижней части стекла отражались его ноги под столом — в разных носках.
Один чёрный, другой тёмно-синий, почти фиолетовый.
Вот тебе и «орёл».
— Прости, Оль, — пробормотал он, не поднимая глаз. — Сказал глупость.
— Ешь, Виталик, ешь, — сказала я, с удовольствием пробуя торт. — Тебе силы нужны.
Он поднял бровь.
— Гантели поднимать, — улыбнулась я. — Ты же у нас спортсмен.
Вечер продолжился обычными разговорами — о ценах, даче и погоде.
Но что-то за этим столом изменилось навсегда.
Мой домашний «критик» вдруг стал обычным человеком.
Со своими слабостями, страхами и складками.
И знаете что?
Этот торт был невероятно вкусным.
Наверное, самым вкусным за последние двадцать лет моей жизни.
С тех пор зеркало так и осталось висеть в комнате.
Виталий теперь, проходя мимо него, каждый раз втягивает живот и расправляет плечи.
А про мою «обвисшую кожу» он больше ни разу не вспомнил.
Похоже, боится снова разбудить пеликана.
