Я однажды усмехнулся, сказав жене, что она «всего лишь домохозяйка».
Через две недели одна коробка заставила меня плакать.
Когда Анна впервые упомянула о встрече выпускников, я не придал этому значения.
Она стояла у кухонной стойки и собирала волосы в хвост — так она всегда делала, когда пыталась сказать что-то между делом, не делая из этого события. За её спиной трое наших детей шумели: один не мог найти носок, другой жаловался на домашнее задание, третий требовал вернуть «его» синюю кружку. Обычный хаос нашей семьи.
— Через месяц встреча выпускников. Десять лет, — сказала она будто невзначай. — Думаю, может, сходить.
Я рассмеялся. Не от радости. Скорее, по привычке — как будто ответ был очевиден.
— И зачем? — спросил я. — Чтобы рассказать, что ты сидишь дома и весь день вытираешь сопли?
Она повернулась ко мне медленно.
— Что?
Я пожал плечами. Уже раздражённый — сам не понимая почему.
— Анна, ну правда. Там будут врачи, адвокаты, менеджеры. А ты… Ты просто домохозяйка. Зачем тебе туда идти? Только неловко будет.
Я заметил это сразу — как напряглись её плечи, как она прикусила губу.
— Понятно, — тихо сказала она. — Хорошо.
Ни слёз. Ни спора. Она просто повернулась к раковине и продолжила мыть посуду.
На встречу она не пошла.
И со мной почти не разговаривала несколько дней.
Она отвечала на вопросы про ужин, расписание, счета. Но исчезло что-то важное — тепло. Лёгкие прикосновения в коридоре. Смешки по пустякам. Ночью она отворачивалась, и между нами появлялась невидимая граница.
Я убеждал себя, что просто сказал правду. Что был рационален. Что она слишком чувствительна.
Коробка
Спустя две недели на нашем крыльце появилась большая коробка. Без адреса отправителя. Только её имя — аккуратно выведенное на этикетке.
Анна была наверху, укладывала младшего спать. Я занёс посылку в дом. Любопытство победило. Я убедил себя, что просто проверяю, не повреждено ли содержимое.
Я открыл коробку.
И замер.
Внутри была большая, красиво оформленная фотография её выпускного класса. Ряды улыбающихся лиц — людей, о которых я слышал годами. Её одноклассники. Её прошлое. По белому паспарту шли подписи — десятки. Разные почерки. Живые, личные слова.
Сзади была приклеена записка.
Я развернул её.
«Нам тебя очень не хватало! Мария рассказала, почему ты не пришла. Быть мамой — это огромный труд и настоящая гордость. Ты воспитываешь троих детей — это сложнее, чем любая из наших профессий. На следующую встречу обязательно приходи. Мы оставим тебе место».
У меня перехватило дыхание.
Мария. Её лучшая подруга. Та самая, ставшая хирургом. Та, кого я когда-то приводил в пример как образец «настоящего успеха».
Я долго сидел с этой фотографией.
Думал о двадцатидвухлетней Анне — беременной нашим первым ребёнком, пока её подруги строили карьеры и переезжали в другие города.
Думал о бессонных ночах, когда дети болели, а я спал, потому что «мне рано вставать на работу».
О днях рождения, которые она организовывала.
О школьных проектах, которые она помогала делать.
О маленьких ботиночках, которые она каждый вечер аккуратно ставила у двери.
И о том, как я всё это свёл к слову «просто».
Анна спустилась вниз и остановилась, увидев меня за столом.
— Ты открыл, — сказала она спокойно. Не злость — усталость.
— Прости, — выдохнул я. Голос предательски дрогнул. — Я не должен был так говорить. Я был неправ.
Она молчала. Подошла ближе, провела пальцами по подписям. Её глаза блестели, но она не плакала.
— Они не забыли меня, — тихо сказала она. — А я думала, что забыли.
Внутри у меня что-то сломалось.
— Я забыл, — признался я. — Забыл, кто ты. Забыл, сколько ты делаешь. Я видел только зарплаты и должности… и не заметил, что вся наша жизнь держится на тебе.
Она посмотрела на меня впервые за эти дни по-настоящему.
— Мне не нужно было, чтобы они подтверждали мою ценность, — сказала она. — Мне нужно было, чтобы ты не обесценивал меня.
— Я понял, — сказал я. — И больше так не будет.
Она кивнула. Это ещё не было прощением. Но это было начало.
Теперь та фотография висит в нашем коридоре. Не как напоминание о несостоявшейся карьере, а как знак того, кем она является на самом деле.
И когда будет следующая встреча выпускников, я не стану тем, кто удержит её дома.
Я буду тем, кто скажет:
«Иди. Я горжусь тобой».
