С самого детства я жила с чётким пониманием: в этом доме меня не ждали.
Мой отчим никогда не произносил этого вслух — ему и не требовалось. Это читалось в мелочах. Его взгляд неизменно проходил мимо меня за семейным столом. Моё место всегда оказывалось последним, как будто обо мне вспоминали в самую последнюю очередь. Разговаривая с мамой, он называл меня не по имени, а сухо — «твоя дочь», словно я была чем-то временным, чужим. Даже при живой маме я ощущала себя посторонней, задержавшейся гостьей.
Когда три года назад мама умерла, это чувство стало почти осязаемым — холодным и острым. Я осталась в доме не потому, что хотела, а потому что уйти было некуда. И ещё потому, что уход казался предательством единственного человека, который действительно меня любил.
А потом, сразу после его шестьдесят третьего дня рождения, всё перевернулось.
Здоровье отчима начало стремительно рушиться. Ещё недавно он уверенно отдавал распоряжения, а через неделю уже не мог стоять на ногах, дрожа от слабости. Врачи говорили шёпотом, бросая слова вроде «осложнения» и «ограниченное время». Дом, где раньше царили порядок и контроль, наполнился тревогой и страхом. Его родная дочь — та самая, настоящая — пообещала приехать и помочь.
Но она так и не появилась.
Осталась я.
Не знаю, что удержало меня. Возможно, привычка. Возможно, молчаливый урок, который мама успела мне дать. Я кормила его, когда пальцы перестали слушаться. Мыла его, когда он плакал от стыда и бессилия. Спала прямо на полу у кровати, потому что он панически боялся умереть один. Я разговаривала с врачами, следила за лекарствами, платила счета, переживала бесконечные ночи, когда он в ужасе думал, что сердце вот-вот остановится.
Он ни разу не сказал мне «спасибо». Но я чувствовала — он наблюдает. Он видел всё.
Когда он умер, я держала его руку.
На оглашении завещания появилась его дочь — ухоженная, в дорогом чёрном, которое больше напоминало стиль, чем траур. Когда адвокат закончил читать первый документ, она усмехнулась.
— Ну что ж, — сказала она, глядя на меня, — твоя бесплатная работа окончена. Можешь уходить.
Я ушла.
Спустя месяц она яростно колотила в мою дверь, раскрасневшаяся от злости.
И тогда я узнала о втором завещании.
После смерти мамы отчим стал одержим страхом быть брошенным. Он почти не сомневался, что родная дочь исчезнет, как только станет тяжело. Когда же я продолжала оставаться — день за днём — он попросил адвоката установить камеры по всему дому. Не для слежки, а для фиксации.
Камеры записали всё.
Как я кормила его. Как ухаживала за ним. Как ночевала рядом. Как оставалась тогда, когда остальные исчезли.
Эти записи стали частью второго, закрытого завещания. В нём было указано, что всё имущество, за исключением дома и базовых накоплений (которые и так отходили дочери), переходит тому, кто заботился о нём до самого конца — и это подтверждено видеодоказательствами.
Этим человеком оказалась я.
Мне достался счёт на полмиллиона долларов, оставленный его бабушкой за границей и забытый на десятилетия. А ещё квартира в её родной стране, о существовании которой он никогда не говорил.
Всё это стало моим.
Теперь его дочь требует, чтобы я «поделилась». Говорит, что так будет справедливо.
Я посмотрела на неё и спокойно ответила:
— Ты когда-то сказала, что благотворительность унижает. Я тебя услышала. Так что благотворительности не будет.
И впервые за всю жизнь я не чувствовала себя лишней.
Я чувствовала, что меня выбрали.
