В кабинете стояла плотная, вязкая тишина — такая, что казалось, будто воздух можно разрезать ножом. Время здесь словно сбилось с шага, замерло между холодными, выкрашенными в серое стенами. За окном, покрытым ледяными узорами, медленно и бесшумно сыпался снег. Редкие хлопья лениво кружились в желтоватом свете фонаря у дальней проходной, напоминая осевшую золу давно сгоревших надежд. На подоконнике старый радиоприёмник попытался было нарушить молчание сухим потрескиванием, но почти сразу стих — будто и он понял, что здесь не место звукам.
Арсений Львович, руководитель исправительного учреждения, сидел за тяжёлым столом из тёмного дерева, рассеянно перелистывая папку с пожелтевшими краями. Внезапно раздался негромкий стук — осторожный, неуверенный. Он поднял голову.
В дверном проёме стояла женщина. Невысокая, худощавая, словно иссохшая от времени. Лицо её было испещрено морщинами — будто дорогами, по которым она шла одна всю жизнь. Платок тёмного цвета был плотно завязан под подбородком. В глазах — выцветших, осенних — застыла усталость, такая глубокая, что казалось, за плечами у неё не одна судьба, а несколько.
Она вошла, почти не касаясь пола, словно боялась потревожить воспоминания, осевшие в углах этого кабинета. Арсений Львович указал на стул. Они сели напротив друг друга, и между ними повисло молчание — тяжёлое, наполненное тем, что не решались произнести вслух.
Он выслушал её рассказ молча. Без лишних слов, без жалоб — сухо, ровно, будто читала чужую биографию. Когда женщина замолчала, её руки с узловатыми пальцами сомкнулись на коленях.
— Сложно сказать, что тут можно добавить… — наконец произнёс он, после долгой паузы, нарушаемой лишь тиканьем часов. — Но я тебе верю. За эти годы я научился слышать правду даже в шёпоте. — Он поднял взгляд. — Срок твой закончился. Что дальше, Анфиса? Куда пойдёшь?
Она опустила глаза.
— Да некуда мне идти… — тихо сказала она. — Работу попробую найти. Хотя кому я нужна… возраст, да и прошлое.
— Лёгко не будет, — согласился он. — Но я помогу, чем смогу.
Она посмотрела на него с осторожностью, будто не привыкла верить словам.
— Спасибо… Я пойду.
За сотни километров от этого места Леонид проснулся с ощущением, что день будет тяжёлым.
— Ну и утро… — пробормотал он, разливая крепкий кофе. — Лиза опять с рассвета не в духе.
Он не злился. Знал: за её капризами скрывается одиночество.
Девочка упрямо требовала кашу «как у бабушки Веры». Та самая бабушка Вера — старая няня, с добрым голосом и золотыми руками. Леонид не умел готовить ничего сложнее яичницы, а Лиза категорически отказывалась от домработниц.
Он любил дочь безмерно. Но чувство вины жило в нём постоянно. Ей не нужны были подарки — ей нужен был он.
Жена умерла через три месяца после родов. Врачи, коридоры, холодные слова — «тромб». Всё рухнуло. Он остался один.
О своей матери Леонид почти ничего не знал. Отец говорил о ней скупо:
— Ушла. Предала.
И всё же ненависти не было. Только пустота.
В офисе покоя тоже не оказалось.
— Леонид Аркадьевич, у нас снова беда, — сообщила заместительница. — Уборщица не вышла. Делегация через пару часов.
— Опять?
— Седьмая за два года.
Он вздохнул. Позвонил знакомым. Один номер вывел на Арсения Львовича.
— Мне сказали, вы можете помочь…
— Есть одна женщина, — ответили ему. — Надёжная.
— А почему без работы?
— Потому что она бывшая заключённая.
Леонид долго молчал.
— Хорошо. Пусть приходит.
Через несколько дней офис изменился. Стал чище, светлее, живее.
— Это всё она, — сказала Елена Станиславовна. — Анфиса.
Он решил взглянуть сам.
Женщина мыла окно. Обернулась.
И в этот момент что-то внутри него дрогнуло.
— Папа! — раздался голос Лизы.
Анфиса смотрела на девочку так, будто видела чудо.
В тот же день Леонид оставил в сейфе деньги и камеру.
Утром деньги были на месте.
Рядом лежал ключ.
Вторая половина.
Дома он открыл чемодан.
Фотографии.
Документы.
Письмо.
Правда об операции. О выборе. О жертве.
О тюрьме.
Он нашёл её вечером.
— Где ты была?..
— Я платила за твою жизнь.
Лиза обняла её первой.
— Поехали домой, мама.
Дом наполнился теплом.
Запахами.
Словами.
— Лёшенька, кофе стынет…
И впервые в жизни это слово — «сынок» — стало для него не болью, а счастьем.
Время больше не спешило.
Оно дало им всё вернуть.
Вместе.
